Князь Мышкин - Импровизация? Князь Мышкин!

Представлять этот коллектив легко, если ограничить все представление одной фразой: Князь Мышкин играет серьезную музыку. С джазом у музыки этого коллектива общего - лишь мелодические кусочки и, несомненно,тяга к абсолютной свободе подачи музыкального материала. Но если в джазовой музыке такая свобода часто - всего лишь желаемый идеал, то музыка Князя Мышкина этот идеал и есть. Это своего рода "над-джаз" - то, что предлагает слушателю Князь Мышкин, звучит настолько естественно и одновременно неестественно свободно, что могло бы быть творческой совестью всякого уважающего себя современного музыканта - как джазового, так и академического. При всем этом несомненный плюс музыки Мышкина - полное отсутствие пафосности.

Несомненно, Князь Мышкин - это авангард. Не тот привычный авангард, когда при захватывающей масштабности и зрелищности разрушения всего и вся, последующим созиданием никто уже не тяготится. Но авангард, на который можно равняться, как на всегда впереди идущего, как на абсолютное, идеальное, никогда не достижимое в рамках никакого музыкального направления.

Коллектив обладает поистине досточтимой историей; историей, полной уважения и осторожной любви. Леонид Нарушевич — неизменный лидер и главная составляющая Князя Мышкина, воспринимается сейчас, с высот всех слез и сно­видений, выплаканных и пере­житых соответственно под музыку коллектива со дня его пер­вого представления слушате­лю (1989) по настоящий 2004 год, не иначе, как госпожа Блаватская в мужском обличьи. Но он—никакая не Блаватская, на­против — общительный и весе­лый человек, не лишенный, правда, определенного прият­ного демонизма.

Как находит себя Князь Мышкин, коллектив поистине легендарный, в сумбурном се­годняшнем дне, чем живет и что замышляет — этим вопро­сом и началось мое интервью с коллективом в студии одной из минских FM-радиостанции, где Леонид Нарушевич рабо­тает звукорежиссером.

Расскажите, что пред­ставляет собой группа Князь Мышкин сегодня. Чем занимается, какие проекты готовит?

Леонид Нарушевич (ги­тара): На самом деле, Князь Мышкин — это добровольное сообщество: вот я, Леня Нару­шевич, и Витя Семашко. Ино­гда мы приглашаем к себе еще людей, которые не прочь с на­ми выступить. Это всегда было некоммерческое, не принося­щее ничего, кроме удовольст­вия, во всяком случае нам, ме­роприятие, поэтому никаких обязательств, планов...

Виктор Семашко (клар­нет и проч.): Ответственнос­ти...

Л.Н.: Ответственности ни­какой — да, кстати (смеется) — и, соответственно, обид, пово­дов для раздора и подобных вещей нет и быть не должно. Потому что иначе — зачем со­бираться? Это не та музыка, ко­торую можно, озлобясь, где-нибудь в углу "отбухтеть" — каждый свое на басу. Если че­ловек приходит к нам, человек "хочет много денег", я сразу говорю: "Товарищ! Работайте! Работайте и зарабатывайте хорошие деньги, приходите к нам, когда начнете зарабатывать, чтобы у вас было хорошее настроение, если в этом заключа­ется вся проблема'. И тогда уже все начнется, все счастье сов­местное. Соответственно, это такая — глубокая самодеятель­ность, ничем не прикрытая. Мы просто занимаемся тем, что получаем удовольствие от музицирования. Если бы нас было больше, было бы, навер­ное, круче, но — возраст уже... Люди с годами ищут себе "ка­кую-то гавань".

Насколько ваша музыка состоятельна, как продукт?

Л.Н.: Продукт получается далеко не всегда. И дело не в том, что был плохой концерт или что-то у нас было не так, что-то не вышло — иногда просто что-то "не включается", такой момент бывает иногда. Во всяком случае, он очень за­метен для нас. На самом деле, все это сложно назвать про­дуктом... То удовольствие, кото­рое ты получаешь на концерте, никоим образом не перено­сится ни на один из видов но­сителей — то есть, он звучит, а звучать может, допустим, в один микрофон, или в какой- нибудь "кассетник" и звучит за­мечательно. Как передать это потом, шипящее местами и монофоническое? Поэтому я давно уже перешел на записи концертов, не с целью их кромсать или тиражировать, а просто — как фотографии, на память. Студийная работа — это всегда очень сложно. Мы решили просто записывать пока наши концерты — чтобы увидеть, развиваемся мы или вообще вниз скатываемся.

Хотя, с другой стороны, за­чем нам это нужно — тоже не­понятно. Потому что те же аме­риканцы, которым вообще все равно, судя по всему — они просто торгуют всем этим, раз какой-то процент народона­селения это покупает. Многие из содержателей всех этих злобных андеграундных ма­леньких фирмочек — сами му­зыканты. О нас они узнают, в основном, благодаря Интер­нету — мы сначала связываем­ся с ними в текстовом режиме, потом высылаем запись. Если за­пись им нравится, просят еще альбомы выслать — мы высы­лаем; собственно, вот так все и получается, "как у больших". Хотя, с точки зрения "правиль­ных" музыкантов — а где же деньги? А деньги — там где на­до. Мы занимаемся промоушеном, если это можно так на­звать, только себе в удовольст­вие. Но, вместе с тем, приятно — сидим здесь, в Беларуси, в ботве по грудь, а нас в Лилле, в Торонто, в Чикаго крутят.

Рассылка материала по ра­диостанциям, в журналы на ре­цензию — это тоже одно из на­правлений нашей подпольной деятельности. Нас, конечно, воспринимают там, видимо, как музыкантов "типа из Зим­бабве" (смеется) — помню из австрийского журнала журна­лист написал рецензию и пи­шет: "Я ее тебе вышлю". Присы­лает рецензию, все классно: "музыка андеграундная, нео­бычная", а дальше пошло-поехало — "страна такая-то", "си­туация в стране такая-то", сло­вом — вся политика повалила. То есть, про Мышкина было чуть-чуть, а все остальное было "так, как надо". Я в ответ напи­сал ему: мол, нельзя так, мы должны дружить семьями — мы должны приезжать друг к другу: мы — к вам, вы к нам, да­вайте дружить! (смеется) На этом все и прекратилось — он почувствовал, видимо, что-то неладное.

По поводу фестивалей — то же. Хотелось бы поездить, ко­нечно — вот наши "братья-со­циалисты", они еще как-то зо­вут. Мы в Чехию ездили, в Прагу — на фестиваль альтернативы, пражский. Там Зорн выступает, всякие такие "звери", все очень серьезно организовано. А аме­риканцы, как ни странно, у них точно такой же подход — "де­нег нет", "хотите — приезжайте, разместим". Я обычно отвечаю тогда: "Ребята, вы хоть в курсе, откуда нам "приезжать"? и сколько грести на лодках?"Это к андеграундным, конечно, фе­стивалям относится (с фести­валями, собирающими боль­шие деньги, все по-другому — но нас туда и не позовут). По­этому, к сожалению, с фестива­лями у нас пока напряженно.

B.C.: (Л. Нарушевичу) Про альбом расскажите...

Л.Н.: Да, альбом — вот из продукции как раз. Случайно записанный, как всегда. Спаси­бо Николаю Дмитриеву, к со­жалению уже покойному, ко­торый был артистическим директором центра "ДОМ" в Москве. Внезапно человек умер и, честно говоря, очень жаль. Это был один из немногих людей, который нашей музыкой если и не проникся, то всегда говорил: "Ну что же, приезжайте, выступите, конечно". Вот — мы договорились с ним о записи, он разрешил нам это все записать, дал аппаратуру—и получился альбомчик Lebedzrakdashuka. Такой странный альбомчик получился — я вообще его и не думал записывать. Потом уже послушал — все же в нем что-то i есть такое, "настройство - расстройство", есть какие-то интересные мелодические решения. И главное — после него нет опустошенности, на душе хорошо. Мне, во всяком случае. Тут тоже все на интуиции, сам чувствуешь, когда хорошо.

А так — если что-то такое и есть во всем этом... Владимир Давыдовский, бывший гитарист группы Мроя, говорил: "Вы ж граеце музыку будучынi — таму вас цяперака нiхто не разумее. Давай яшчэ по адной".


А вы не думали когда-ни­будь пойти на компро­мисс? Для популяризации своей музыки, что ли...

JI.H.: Да, нам предлагали не­давно выступить в хип-хоповом проекте, на басу будет ка­кой-то "мастер хип-хопа" — я говорю, не проблема. Но по­том это все как-то свернулось. А так — под нас даже танцева­ли, да. Со старым составом мы однажды до того дотанцева­лись, что пришла какая-то ми­лиция и прикрыла все это дело. Это в клубе Cosmopoliten было.

Расскажите, в чем заклю­чается подготовительный этап вашей музыки. То есть, что предшествует ее созданию на сцене?

Л.Н.: Предшествует все. Все, что можно себе представить и все, что невозможно предста­вить.

В.С.: Подготовка начинает­ся с момента предыдущего вы­ступления.

JI.H.: У меня вообще всегда было такое предубеждение, что музыкант, вне зависимос­ти от того, считает он себя му­зыкантом — не считает, дол­жен уметь играть на своем ин­струменте. Если музыкант не умеет играть на своем инстру­менте, то такое понятие, как репетиция, для него отсутству­ет — потому что во время репе­тиции он играть не научится. Ты должен сначала научиться, а потом идти и в чем-то участ­вовать. Особенно мне нравят­ся все эти "настройки", "саунд-чеки" — когда там кто-то кому- то кричит: "Коля! Давай этот ку­сок еще раз прогоним!" Как будто этот кусок что-то спасет, только время уходит.

Был такой период, когда я очень активно писал песни. Этакий мастер-песенник. Была такая группа — Интер, мы даже пытались все это петь. Но пес­ни, которые я сочинял — их не­возможно было сыграть; в том плане, что под гитару просто петь — это все так делают. А сы­грать — вроде и с хорошими музыкантами играл, но все рав­но получалось не так, как я хо­тел. И это чувство неудовлетво­ренности и привело меня к то­му, что мы с Валерой Башковым стали просто импровизиро­вать подолгу. И так мне это по­нравилось! Собственно, мне и раньше это очень нравилось — интересно было извлекать зву­ки, их сочетания, составлять их в какие-то мелодии интерес­ные... По большому счету, это такой, композиторский под­ход к работе. Кусочки джаза и всего остального, что только выскакивает из нас — это все от того, что когда-то где-то послу­шал, впечатлился, что-то впи­талось, где-то у самого что-то получилось. Опять же, на кон­церте, когда ситуация — экс­тремальная, ты как-то по-осо­бому сгрупировываешься вну­три, и у тебя получаются совсем другие проекты, какие-то ку­сочки рождаются внутри — то есть, абсолютно спонтанный подход ко всему. Кроме жизни. На сцене мы — абсолютно не­управляемый коллектив. И это при том, что музыканты слуша­ют меня, я слушаю их — и ино­гда даже злюсь, когда они что- то не то делают.

Мне показалось, что Князь Мышкин немножко боится, ну, отпускать от се­бя что ли — музыку, кото­рую делает... Вам никогда не хотелось "приделать к ней ноги", что ли — сделать более самостоятельной, как музыка того же Зорна, Заппы?


В.С: Не знаю... Не знаю даже, не представляю. В любом слу­чае, это будет уже что-то дру­гое. У нас основная визитная карточка — это, конечно, мане­ра игры Нарушевича. А осталь­ное — это все уже добавления и действия внутри его мира. По­этому все завязано на нем, в лю­бом случае. Во время выступле­ния я как бы существую внутри его пространства. Только так может что-то получиться.

Концерты и выступле­ния для Князя Мышкина — от них что-то прибавляется у группы, или это просто проявление жизнедея­тельности?

В.С.: Последнее время даже как-то непонятно, для чего это все. По инерции это все, ско­рее, происходит. Это, видимо, временная ситуация. Ну, что- то вроде элемента шоу—пока­зать на народе то, что мы мо­жем сделать сами по себе, про­сто так Потому что каких-то особых результатов от этого мы не получаем. Причем сей­час в Минске и в Беларуси та­кая ситуация, что о Мышкине начинаю потихоньку так., не то, что забывать, а интересо­ваться меньше начинают. Это —то ли поколение другое при­шло, то ли время. Шоу-бизнес ­сейчас дал какой-толчок, вли­вания пошли, пусть и мизер­ные, деньги — поэтому коман­ды, которые всегда находи­лись на периферии, стали еще дальше, стали еще менее до­ступны. Но это со временем из­менится, я думаю.

А какой ярлык вы при­крепили бы к Мышкину, будь такая необходимость? К чему это ближе, на ваш взгляд — к джазу, к свобод­ной импровизации?

В.С.: Ярлыки — это, конечно, сложно. Я предпочитаю не ста­вить никаких ярлыков, осо­бенно, когда это касается Мышкина. Ярлык — это Нарушевич. Потому что ничего по­добного в мире нету, как ни крутись. Это можно назвать "свободным композиторст­вом", есть такой термин. Лео­нид Михайлович называет это "интуитивная импровизация".

Вы несете ответствен­ность за музыку, которую делаете?

JI.H.: Конечно. Если бы я по­нимал, что мы занимаемся чем-то в самом деле разрушитель­ным, то я бы, конечно, к этому совсем по-другому относился. Вообще, дураков и психов хва­тает — и неизвестно на что они могут среагировать. Но если мы получаем от этого удоволь­ствие, если получают удоволь­ствие какие-то люди — то мне кажется, ничего разрушитель­ного здесь нет. Причем, уже прошло много лет...

И уже можно наблюдать результаты... длительного воздействия вашей музы­ки на слушателей?

Л.Н.: Да, есть такие ма-а-а-ахонькие, но стабильные, спокойные, "бюргерские" результаты.Во-первых, животик. Во-вторых, морда наросла (смеется). Не знаю даже, что еще сказать...

В.С.: Диск же выходит...

Л.Н.: Так это он в Москве вы­ходит! (А, молодец — спасибо, подсказал!) Приходил в центр "Дом" к нам, когда мы еще в Зартипо играли, и позже, когда мы приезжали на "Сырок", десять лет назад, такой — Вадим. Ну Вадим и Вадим. Теперь у него своя фирма Геометрия, он при­шел к нам и сам предлагает: "Давайте мы вас выпустим!" Я даже растерялся: как же ж так? Как же, с чем же? Давай ему со­вать новое, а он говорит—а вот я когда-то в Москве ваши кас­сеты слышал, покупал, выпу­щенные кем-то пиратским об­разом, давайте те две про­граммки выпустим. Мне стран­но, конечно, выпускать то, что записал в 96-97-м годах, но, вместе с тем, актуальности все это, на мой взгляд, не потеряло. Там был такой состав! — я даже доволен, что издают именно эти записи. Горячий финский зартипос — это люди, с кото­рыми я и сейчас бы с удоволь­ствием работал. Конечно, с те­перешней моей точки зрения — ну что это мы играли там, почти танчики! А на самом де­ле там, конечно, что-то есть. Даже хорошо, что издают именно эту запись — она наи­более "вкушабельная". Сейчас уже нас совсем понесло в ка- кие-то полутона...

B.C.: В академизм...

Л.Н.: Да, в академизм, в глубокий, в неприкрытую атональность.

Вот, кстати, я послушал... Ковыряешься тут, по "буржуй­ским" этим материалам — мы высылаем им свои mpeg-и, они высылают нам свои mpeg-и — там, конечно, такое творится! С чего народ тащится — непо­нятно.

В.С.: Там еще хуже?

Л.Н.: Нет, не то, что хуже! Ведь мы, и в самом деле, такие, "грубые мелодисты". А там лю­ди играют.,, это не "нойз" даже, это... "я на сцене" называется. И там в зависимости от "Я" — та­кое! У нас еще так не умеют, скромничают. Андрей Иванов против них — это так, просто "хороший мальчик".

Нет, с моей точки зрения, это все — характер. Вот у меня — "пельменистый" такой. У Витюхи — тоже. Соответственно, у нас и музыка такая, обтекае­мая — "не бейте нас, хлопцы". И юношеского, такого прыткого максимализма уже нет — что же ты хочешь, годы! Вот. Я уве­рен, что мы будем играть еще и в старости. И я всем этим очень доволен — ведь развитие есть, я его слышу: Я слушаю первые наши "пошкрябывания", мело­дические — и теперешние за­писи. сразу видно: постарел че­ловек, постарел.

На самом деле, в описании собственного творчества все зависит от описуемого. Мно­гие музыканты, "особенно тронутые рутиной академиз­ма", они, конечно, будут долго и красиво расписывать, на­сколько у них это все замечательно и влияник каких композиторов конкретно их на музицирование подвигло. Я считаю, что это во многом неправда. Потому что никто не мешает, допустим, белорус­ским академическим компо­зиторам, тронутых влиянием Шопена, Оффенбаха и Стра­винского, смешать в себе все это и вылить наружу — и сде­лать из себя какую-нибудь... "звезду мировой академичес­кой музыки". Единицы, ма­ленькими произведениями, по две-три минуты, выбивают­ся в какие-то мировые анналы. Что мешает людям развивать­ся в нашей академической му­зыке, я не знаю. Мне очень не хватает, на самом деле, обра­зования — чтобы чувствовать себя человеком, музыкантом. Поэтому я чувствую себя в первую очередь техником и звукорежиссером... (смеется) по производству рекламы. А вот те люди, которые чувству­ют себя музыкантами — я не могу понять, чем они гордятся. Научиться играть джаз так, как играли джаз в начале 70-х са­моучки в Америке—так это же не надо было столько лет учиться в Консерватории. На­учиться сочинять симфони­ческую музыку—то же. Я рабо­тал на телевидении в свое вре­мя и знаю, что такое творчес­кий отчет Союза композито­ров. Понимаете, это что-та- кое... что-то такое — что вооб­ще, ни уму ни сердцу. Есть, ко­нечно, какие-то красивые ве­щички — такие, салонные. Вполне вероятно, что я о чем-то не знаю или не догадываюсь, но общее впечатление от этого ужасающее.

Поэтому мы спокойно заявляем о себе, как самодеятельные музыканты - чтобы не вызвать у недоброжелателей определенных реакций...

В.С.: Заранее предупредить.

Л.Н.: Да, заранее предупредить: мы — самодеятельные музыканты. На здании центра "Дом" я видел старую вывеску, там написано бьло "Дом самодеятельного творчества". Я сразу сказал: "Bитя! Приедем в Минск, сразу! Cразу на сайт и я там напишу: группа - самодеятельная!". Чтобы к нам не приставали и не говорили, что мы не в курсе происходящих событий. Мы, как раз, в курсе - что творится в мире. Почему наш народ не стремится к этому, к этой свободе самовыражения —я не знаю.

Ну, а если не влияние, то хотя бы, какую музыку вы сейчас слушаете?

Л.Н..:Ну,это особенно не пересекается с тем, что я играю. Но сейчас, как ни странно, я всерьез увлекся белорусской музыкой. В подростковом возрасте слушал зарубежное, потом - российское, а теперь вот на белорусское перешел. У меня скопилось уже большая коллекция: самой разнообразной музыки, которая у нас делается - о которой даже не подозревал, что она существует: это и фолк-проекты, и "сярэднявечча*, и авангардисты даже... (Л. Нарушевичу)

А вы что слушаете сейчас?

Л.Н.:Я? Природу.Такое безумие, на самом деле! Я тридцать лет на рыбалке не был — при­сел с удочкой, словил вот такого карапуза — выпустил сразу,, так классно! Кукушечки, птички в лесу!

Еще я люблю всякую новомодную музыку сейчас слушать — там хотя бы движение какое-то есть. Все, начиная от хип-хопа и заканчивая неизвестно чем.

На самом деле, для нас это же не столь важно. Для меня лично, во всяком случае: что я там прослушал, впитал в себя — и разродился. Куда более интересно какое-то... нащупывание каких-то тонких ниточек, которые вокруг: когда ты играешь, нa сцене — и все эти "штучки" моментом в тебе включаются! Это куда важнее, чем-то, что ты будешь вспоминать какой-то кусочек из чьего-то произведения, которое по умолчанию должно тебя вдохновить на что-то! Эти кусочки, заимствования — все равно они у всех музыкантов узнаваемы. Мы если и копируем кого, то только самих себя. Нормально играть нам уже неинтересно, а найти какой-то новый, особенный, подход к музыке; находить но­ше настроения и полутона — это наше. Поэтому мне больше нравятся акустические схемы... атмосферы, или какие-то нео­бычные звуки, тьфу-тьфу-тьфу.

Так, может, только такая музыка и является музы­кой — идеальной и единст­венной?

JI.H.: Так она и есть, идеаль­ная и единственная! Человек ведь пытался все время просто скопировать звуки природы, чтобы передать что-то свое. У нас такое и присутствует—жи­вотное, натуралистическое; собственное, сопрягаемое с людьми, которые сидят в зале. Это все и выстраивается в та­кую "кашу", которая иногда классная, а иногда — времени было мало, как говорится.

Когда вы выступаете, зрители определенно что- то получают от вас. А вот вы что-то получаете от них? Или можно и без зрителей?

Л.Н.: Нет, можно и без зрите­лей, конечно. Но это совсем другое состояние — однознач­но. Вот как мы однажды в Мо­гилев ездили — это как раз тот случай, когда приезжаешь в публику, которая тебя не хочет. Там был клуб, посреди клуба стояла стена — с одной сторо­ны сидели люди, которые хо­тели нас слушать, и это было чудо; а с другой — которые нет, люди, которые в клуб пришли просто выпить. Со стороны это выглядело просто как по­лушария пополам — хрясь! С тех пор я в Могилев больше ни ногой. Хоть там и есть хоро­шие люди, которые видели нас в "Антропологии" и хотели нас послушать. Хорошие люди, но я ничего там не смог сделать. Единственный раз в жизни.

B.C.: Когда сопротивление такое идет...

JI.H.: Да, то есть, мы работа­ли только на сопротивление — пытались сказать что-то лево­му полушарию зала, в то время как правое просто исходило слюной и ядом. Сразу же во­просы — куда мы попали? За­чем? Я не сторонник таких ме­роприятий. С точки зрения физической силы — кому хо­чешь наломаем (смеется, по­водит могучими плечами), но мы же не для этого собирались, не для этого ехали куда-то.

А в том же Витебске нас встречали прекрасно. Это бы­ло тоже неожиданно — обык­новенный клуб, танцы всякие. И в то же время, у людей просто что-то включилось — а потому что обратная связь, они были заинтересованы в нас изна­чально. А это очень здорово всегда, когда тепло от зрителей к тебе на сцену валит; ты сразу себя чувствуешь — эх! Еще не люблю очень всякие "солян­ки", сборные концерты...

B.C.: Последнее время нам лучше всего в Москве играется, где приходят именно на нас.

JI.H.: Да, потому что там мес­та эти, уже "намоленные", тот же "Дом", "Муха". То есть, места, куда всегда приходят люди слушать подобную музыку. Безусловно, это здорово. Очень хорошо нам игралось в JFC-клубе, в Пи­тере —полный зал, все как надо.

За стеклом Леонида Нарушевича начинают звать к себе какие-то люди, ожесточенно при этом жестикулируя. Ин­тервью, давно уже перетекшее в спокойный, неторопливый и очень приятный разговор, приходится спешно сворачи­вать — чтобы не отвлекать че­ловека от работы.

И напоследок — что бы вы хотели сказать читате­лям журнала Jazz-квадрат, лично от коллектива Князь Мышкин?

JI.H.: О, я бы очень сильно пожелал им, чтобы с их люби­мым изданием, с Jazz-квадра­том, все было хорошо.

Беседовал Максим ИВАЩЕНКО

Jazz-Квадрат, №6/2004