Louis Armstrong - Армстронгу - 100!!!

Сегодня к юбилею самого известного в мире джазового музыканта вас ждет небольшой сюрприз — фрагменты из его мемуаров, а также две статьи, принадлежащие перьям тех, кто делал перевод этих мемуаров еще тогда, в конце шестидесятых: Леонида Борисовича Переверзева и Арнольда Валентиновича Волынцева.

Может быть, у кого-нибудь из вас, дорогие читатели, после чтения этих материалов возникнет желание (и возможность) помочь издать эти мемуары целиком? Пишите, звоните нам в редакцию — это был бы прекрасный подарок всем любителям джаза…

Черный, блюзовый и ликующий

Редактор прислал мне e-mail: "С грустью думаю о том, что к наступающему юбилею Луи Армстронга мне совершенно нечего дать в своем журнале... О нем написано уже столько всего разного — и интересного, и словесной шелухи, — что я несколько растерян и слабо представляю себе, что же мне делать — сам я браться за эту тему не хочу в силу нежелания делать очередную компиляцию (а я — человек другого поколения и не считаю возможным писать юбилейную статью со своими рассуждениями)... Пожалуйста, сделайте для журнала такую статью об Армстронге... она может быть и на одной странице, и на десяти, главное — это Ваша позиция и Ваше видение". Я, разумеется, согласился, хотя и не без легкого сожаления: ведь мои-то писания всегда были компилятивными — молодой же автор, воспринимающий Армстронга как раз по-сегодняшнему, мог бы обрисовать его читателям-сверстникам куда более современно, трезво и внятно. Но раз уж обещал, а редактор дал карт-бланш по части объема и жанра, не буду ворошить архивные папки и поступлю так: ограничившись тремя-четырьмя страницами, сперва припомню кое-что личное из еще более древней, полувековой с лишним давности, а потом добавлю несколько слов уже из нынешнего дня.

С весны 45-го года, когда гражданам СССР были возвращены радиоприемники, по приказу НКВД сданные ими на спецхранение сразу после начала Отечественной войны, я регулярно слушал западные станции (ранее ловил их нерегулярно и тайно от взрослых с помощью самодельного однолампового сверхрегенератора, за что тогда полагалось десятилетнее тюремное заключение). Чаще всего — BBC с ее "Listener's Choice", "Forces' Favorites" и особенно субботней "финской" программой; американскую AFN и голландскую PCJ из Хилверсума (милый старый Эдди Старц!). Везде царили тогдашние поп-кумиры — Бинг Кросби, Дайна Шо, "Эндрьюс Систерс", молодой Фрэнк Синатра; второй шеренгой шли модные свинг-бэнды — Глен Миллер, Бенни Гудмен, Томми Дорси, Харри Джеймс, реже Каунт Бэйси и Нат Кинг Коул трио. Среди них мне и повстречался Луис (Луи, Попс, Сатчмо) Армстронг, разительно и несопоставимо отличный от всех прочих — не репертуаром, но кардинально иной трактовкой тех же песенно-танцевальных стандартов.

Сенсацию вызывал прежде всего невероятный, абсурдный, скандально-ошарашивающий тембр его голоса. Он прямо-таки обжигал жаром, от которого по спине тинейджера ползли морозные мурашки. До тяжело-металлических рок-гитар, синтезаторов и техно-цифрового транса оставались еще десятилетия, и с непривычки не верилось, что такие удушливо-хриплые, грозно-рычащие, сдавленно-сиплые, завывающие, ржаво-скрежещущие стоны, рулады и фиоритуры, насыщенные всеми оттенками интермодуляционной грязи и нелинейных искажений, издает горло человека, а не какого-то чудовища. Кого-то это физически отвращало,кому-то казалось кощунственным надругательством над музыкой, кто-то презрительно усмехался, я же испытывал меня самого пугавший экстаз и очень хотел понять, что именно служит источником и конкретной причиной столь потрясающего переживания.

Голос из радиоприемника еще не имел для меня никакого зримого облика, зато не приходилось сомневаться в присущем ему цвете. Невидимый, загадочный и непостижимый, он был безусловно ЧЕРНЫМ: в нем разверзалась бездна, бушевал хаос и рушились последние границы. Таким, во всяком случае, слышимое воспринималось в первое мгновение, однако довольно быстро ухо начинало улавливать там и кое-какой порядок. Еще не распознавая отдельных интервалов вы чувствовали, как уже в самом этом невообразимом тембре что-то упруго пульсирует, раскачивается, свингует. Потом проступал и некий мелодический контур, но с таким сильным вибрато и глиссандированием на третьей и седьмой ступенях, что нельзя было уверенно судить: мажор мы слышим или минор; иначе говоря — этот голос был изначально и неискоренимо БЛЮЗОВЫМ. При всем том ему ничего не стоило одеть на себя любую маску и прикинуться наивнейшим простачком, чтобы эффектнее преподнести вам очередной сюрприз.

Обычно в эстрадных балладах после каждого двух- или четырехтактового предложения вокалиста шел короткий инструментальный отыгрыш. Армстронг же, ничуть не отклоняясь в тех предложениях от авторского нотного текста, сразу вслед за ними, не делая ни малейшей паузы и на одном дыхании, сам пропевал и все отыгрыши, блистательно импровизируя их прямо на ходу. И уж в них-то резвился, как хотел: отпускал юмористические реплики по поводу сентиментальных стишков этих песенок (подчас уморительно коверкая слова) и придумывал затейливейшие каденции с тарабарщиной из ударно-звукоподражательных слогов (scat) — что-нибудь вроде baah-bip-bop-voo-doo-vazzz-zzzah-zzthAT! — Oh, Yeah... Вокальная партия как бы расщеплялась им на две и поручалась паре совсем разных по темпераменту и характеру персонажей — меланхолическому лирику и сангвиническому сатирику. Первый изливал душу, исповедывался, жаловался, грустно вздыхал; второй вышучивал первого, беззлобно его поддразнивая, но также выражал ему сочувствие, утешал, мягко (хотя настойчиво) переубеждал и даже старался развеселить. Диалог шел с переменным успехом: не желая уступать друг другу, оба все время кружили и маневрировали, схватывались и боролись, кувыркались и поочередно оказывались то в господствующей, то в подчиненной позиции. Ни один не мог окончательно одержать верх, напряжение между ними все росло, и чувствовалось, что в какой-то момент (поклонники Луи всякий раз предвкушали его с замиранием сердца) оно должно, наконец, разрешиться с приходом и по воле кого-то третьего.

Третьим оказывалась труба Армстронга. С первой же ноты ее вступления было ясно: начинается нечто абсолютно новое, еще никогда не бывшее, наполняющее вас блаженным восторгом. Партия трубы не только логично продолжала, усиливала и развивала вокал Сатчмо, но и радикально преображала все высказанное им раньше. Она преодолевала любые барьеры, снимала все противоречия и конфликты, смывала и уносила прочь горечь обид и разочарований, очищала грязь и просветляла мрак, в ней звучало торжество, ликование и радость, не имеющая конца. Эмпирический конец, разумеется, наступал по завершении трех минут звучания 75-оборотной пластинки (LP-дисков еще не выпускали), проникшего за железный занавес в радиолуче, отраженном от ионосферного слоя Хэвисайда, однако память о пережитом оставалась, а с ней и надежда еще раз вернуться к нему при благоприятном содействии коротковолнового эфира. Черный, блюзовый и ликующий — таким Армстронг вошел в мою жизнь и стал, не ведая того, одним из главных руководителей "переходного обряда", совершенного надо мною джазом в нелегкие формативные годы моей юности.

Позже я узнал: средством и орудием моего посвящения послужило отнюдь не самое яркое и оригинальное из созданного Армстронгом. Ретроспективно мне еще предстояло открыть его дерзкий авангардизм двадцатых годов с ансамблями "Hot Five" и "Hot Seven", глубокую традиционность в роли аккомпаниатора великим певицам блюза и блестящие виртуозные соло в оркестровом формате свингующих тридцатых, а ближе к шестидесятым — уже в реальном времени наблюдать триумфальное возрождение нью-орлеанской парадигмы с командой "All Stars". Попутно выяснилось и то, что столь пленявшие меня балладные номера Сатчмо — "That Lucky Old Sun", "Blue Berry Hill", "La Vie En Rose" и прочие в том же духе — авторитетнейшие критики даже не считали джазом! Не хочу, да и смешно было бы возражать им теперь, в год столетнего юбилея. Чем дальше, тем очевиднее: уникальный феномен по имени Луис Армстронг не вмещается в какую-либо застывшую систему жанровых, стилевых и прочих эстетических категорий. Звукозапись и фильмы, запечатлевшие его слышимый и видимый облик, по сути своей мало изменявшийся на протяжении шести десятилетий, не оставляют сомнения, что перед нами — в буквальном смысле чудо природы. Музыкальный гений, выраставший вместе с джазом, им же и создаваемым; почти не затронутый официальной школьной культурой, ведомый могучим художественным инстинктом и безупречным вкусом, он никогда не вставал в позу "артиста", охотно подшучивал сам над собой, с готовностью шел навстречу "массовым" запросам самой широкой публики и радостно давал ей то, чего она от него хотела. Но при этом не терялни капли эмоциональной искренности, всегда оставался верен своему высокому призванию и был абсолютно неподвержен порче коммерческой эстрады. Армстронг мог брать банальнейшие попевки из двух-трех нот и на их основе создавать импровизационные шедевры, в которых голос трубача и труба вокалиста оказывались взаимодополняющими манифестациями единого творческого начала. Мелодическими и ритмическими находками Сатчмо питались сотни его подражателей и десятки сочинителей популярных песен. "Вам не сыграть на трубе ничего, чего уже не сыграл бы Луи", — говорил "модернист" Майлз Дэйвис, возражая тем, кто в сороковых-пятидесятых годах пытался отнять у Сатчмо право называться джазовым музыкантом. Сегодня, как я уже сказал, спорить об этом незачем: кто еще мог бы с такой живой непосредственностью, максимальной самоотдачей и явным удовольствием исполнять и фарсово-комедийные сцены, и горькие блюзы, и оргиастические стомпы, и нежные баллады, и религиозные гимны спиричуэлс? Избравши себе небесным патроном того архангела, которому предстоит возвестить трубным гласом наступление Судного дня, Армстронг заключил свою автобиографию словами: "Надеюсь, Гавриилу понравится наша музыка". Будем надеяться на то же и мы, а в заключение — маленький эпизод, имевший место совсем недавно.

У меня есть друг Филипп (сейчас ему восемь лет), вполне современный молодой человек: смотрит мультики на кабельном "Cartoon Channel" (а теперь уже и в Интернете), лихо интерактирует на "макинтоше" с программами типа "Play Along With Your Favorite Hit Tunes" (из всех жанров предпочитает salsa, city blues и street jazz), но специально музыкой не увлекается, хотя в родительском доме она звучит постоянно (преимущественно европейская неоклассическая, хотя подчас и староклассический джаз). Полтора года назад я предложил ему послушать кое-что (для него) новенькое: с Армстронгом он дотоле не сталкивался, а у меня под рукой оказалась одна из последних, кажется, записей Луи — "What A Wonderful World", — не только с точки зрения пуристов, но и ни в одном каталоге по ведомству джаза не числящаяся. Мой воспитанный друг с готовностью согласился, сел рядом, по вежливо-внимательной его позе и физиономии можно было догадываться, что на что-либо особо интересное он не слишком-то рассчитывает. Но когда совсем старый, уже надтреснутый и дрожащий голос Сатчмо пропел: "The skies are blue..." с Филиппом произошло нечто совершенно неожиданное. Глаза у него засияли, лицо озарилось, он привстал и шепотом, едва шевеля губами, с восторженным изумлением глядя на меня, выдохнул (его родной язык — английский): "What a wonderful MAN!". И потом почти все время, покуда звучал этот трек, вновь и вновь повторял: what a kind, what a nice, what a wonderful man is he! Не правда ли, это тоже внушает некоторую надежду?

Леонид ПЕРЕВЕРЗЕВ

2000