О джазе можно говорить не только прозой...

От редакции сайта: добрый друг нашего сайта, редакция ежегодного "Альманаха "Эрмитаж" Jazz: серьезное и курьезное" постоянно в поиске. В подготовленном коллегами пятом по счету выпуске Альманаха читатели смогут обнаружить совершенно новый раздел: "Джаз в рифму". Благодаря любезности редколлегии Альманаха мы публикуем у себя, пусть и в разделе "Проза" выборку посвященных джазу стихов трех выдающихся поэтов. Это Иосиф Бродский, Андрей Вознесенский и Юлиан Тувим. Стихи этих и не только этих поэтов помещены в разделе "Джаз в рифму" в пятом выпуске Альманаха. Его презентация состоится на фестивале "Джаз в саду Эрмитаж" в Москве 27-28 августа т. г.; электронная версия появится сразу после фестиваля на сайте "Джазовая библиотека имени Юрия Верменича".

ИОСИФ БРОДСКИЙ

Памяти Клиффорда Брауна

Это – не синий цвет, это – холодный цвет.
Это – цвет Атлантики в середине
февраля. И не важно, как ты одет:
всё равно ты голой спиной на льдине.
Это – не просто льдина, одна из льдин,
но возраженье теплу по сути.
Она одна в океане, и ты один
на ней; и пенье трубы, как падение ртути.
Это не искренний голос впотьмах саднит,
но палец примёрз к диезу, лишён перчатки,
и капля, сверкая, плывёт в зенит,
чтобы взглянуть на мир с той стороны сетчатки.
то – не просто сетчатка, это – с искрой парча,
новая нотная грамота звёзд и полос.
Льдина не тает, точно пятно луча,
дрейфует к чёрной кулисе, где спрятан полюс.
(Февраль 1993 г.)

Пьеса с двумя паузами для сакс-баритона. Фрагмент

Ночь приносит
из тёплого тёмно-синего мрака
жёлтые квадратики окон
и мерцанье канала.
Играй, играй, Диззи Гиллеспи,
Джерри Маллиген и Ширинг, Ширинг,
в белых платьях, все вы там в белых платьях
и в белых рубахах
на сорок второй и семьдесят второй улице,
там, за тёмным океаном, среди деревьев,
над которыми с зажжёнными бортовыми огнями
летят самолеты,
за океаном.
Хороший стиль, хороший стиль
в этот вечер,
Боже мой, Боже мой, Боже мой, Боже мой,
что там вытворяет Джерри,
баритон и скука и так одиноко,
Боже мой, Боже мой, Боже мой, Боже мой,
звук выписывает эллипсоид так далеко за океаном
и если теперь чёрный Гарнер колотит руками по
чёрно-белому ряду,
все становится понятным.
Эррол!
Боже мой, Боже мой, Боже мой, Боже мой,
какой ударник у старого Монка и так далеко,
за океаном,
Боже мой, Боже мой, Боже мой…

АНДРЕЙ ВОЗНЕСЕНСКИЙ

Алексею Зубову

Я встретил старого друга, саксофониста Алексея Зубова. Увидел его – не поверил. Он совсем
не изменился, только побелел весь. Как был антипопсой в России, так и остался в Штатах.
(От ред. Альманаха: Фестиваль «Русские ночи» в Лос-Анже-лесе», 2004 г. Опубликовано в «Новой газете». Предоставлено Алексеем Зубовым).

Стебли росных ландышей
Сакс напоминал.
Я нашёл в Лос-Анджелесе
Зубовский бульвар.
Зубов улыбался,
кумир антипопсы.
Как прорези на басе,
висят усы.
Ударник, старый
мальчик
бледней нашатыря,
Сто лет не брал он
палочки
в глуши монастыря.
Зуб, улыбнись, как
ножик!
Лицо, как падишах,
как стул на венских
ножках,
уселось на усах.
Леха, гни коленца.
Принц моих детских лет,
будто Лех Валенса,
усач и диссидент.
Буди интеллигенцию,
Интеллигент!

Гулял по Зубовской
улице.
Усы жирные, как
устрицы.
Вместе с усами
бен Ладена озвучены
Би-лайно.
Русский камикадзе
По ком дивертисмент?
Кто сказал, что эмиграция
– это смерть?
Разве только в эмиграции
есть Русь?
Шевелится сакс
играющий,
как третий ус.
От Нью-Йорка
до Сургута общий вкус
наши внутренние трубы
ждёт Исус.
Воет сакс, как трупный
третий ус.
Баи Бахусы
усища
усыпительное лассо.
Усыщи
Уссыщи
Усё.

ЮЛИАН ТУВИМ

Острый звук оркестра-кестра –
звоном в люстрах, полным блеска,
плеском скрипок по колоннам,
барабаном, медным звоном.
Бац! И в блеск, и в плеск, и в браво
металлическая лава,
джаз, гремящий фуриозо.
Душный запах туберозы –
в ноздри, в сердце капитана.
(Темп: шампань-шантан-канкана).
И задасты, и грудасты,
только даст ли, даст ли, даст ли,
и уж – вскачь, и взор – кастетом,
по паркетам пируэтом.

(Перевод Давида Самойлова)