Валерий Дайнеко - Джаз? Это стихия

Когда-то американские диверсанты забросили в Советский Союз "подарочек" в виде колорадского жука для того, чтобы подорвать передовое сельское хозяйство. А еще раньше проклятые буржуины заразили нас вирусом джаза — музыки, к которой невозможно относиться индифферентно.

Беларусь вряд ли может считаться джазовой республикой, однако, здесь найдется немало поклонников этого жанра, и, конечно же, у нас есть достойные музыканты и исполнители, душа которых однажды и навсегда заболела джазом.

Валерий Дайнеко больше известен публике в качестве эстрадного исполнителя, работавшего в составе знаменитого ансамбля "Песняры", а затем в не менее знаменитом оркестре М. Финберга. Но, несмотря на то, что репертуар певца заполнен преимущественно популярными песнями, у многих отечественных меломанов фамилия Дайнеко ассоциируется еще и с джазом. Валерий, пожалуй, единственный из наших "эстрадников", который захотел и сумел взять эту "планку", требующую определенного уровня профессионализма и особого к себе отношения.

— У психологов есть такое понятие, как "импринтинг", то есть "впечатывание" какого-либо яркого события, произошедшего в детстве, в сознание настолько сильно, что оно впоследствии может стать доминантой, определяющей всю дальнейшую жизнь. Применительно к джазу, что для тебя стало толчком, пробудившим желание заниматься этой музыкой?

— Мое раннее детство приходится как раз на тот период, когда слово "джаз" нельзя было произносить вслух. А запретный плод, как известно, сладок. Все то, что запрещается, всегда интересно. Тем более, что мы с братом занимались серьезной музыкой — учились в музыкальной школе, играли: я — на скрипке, он — на фортепиано. А джаз по своей сути достаточно близко стоит к классической музыке, поскольку это один из самых сложных музыкальных жанров. Было непонятно, почему нам запрещали им заниматься. То есть оперу почему-то можно было слушать, а джаз — нет. Хотя вообще, само слово "джаз" содержит в себе нечто легкое, фривольное, и изначально значение этого слова было не совсем пристойным. В 20-30-х г.г. эта музыка исполнялась в ночных клубах и кафе Соединенных Штатов, где порой танцевали полуобнаженные девушки. Во всем этом содержалась некая крамола и исполнение джаза особо не приветствовалось даже на "диком Западе". Но постепенно джаз стал завоевывать позиции и просочился к нам, так же, как в свое время виски из Англии попало в Америку. Естественно, что в бывшем СССР, не разобравшись толком в том, что это за музыка, стали ее запрещать. Сейчас, правда, разобрались, что у нас, оказывается, есть очень сильные джазисты. Многие из них, наверное, уже уехали за кордон. Жаль, конечно, что такая ситуация имеет место. Там эта музыка не слишком востребована, хотя здесь — тем более.

Но вернемся к моей семье. Я не знаю, стоит ли упоминать (отец обычно обижается), но он порой выкручивал лампы у нас из приемников. Понятно, что он хотел, чтобы мы с братом ночью высыпались как следует и отдохнувшими шли на занятия. Нам же казалось, что это запрет на то, чтобы слушать подобного рода музыку, и поэтому она становилась еще более привлекательной. Всю информацию, которую только можно было заполучить, мы записывали на такой большой, студийный магнитофон "Эльфа" и прослушивали несколько раз в течение суток. Короче говоря, мы проводили ночи у приемника, все впитывали, изучали, и это приносило свои плоды. Фотографии великих джазовых музыкантов, которые у нас появлялись, были жуткого качества. И мы тайком, в школе под партой показывали друг другу этих губастых, глазастых и трубастых негров. Преподаватели забирали у нас "фотки" и шли в учительскую разбираться, что это такое. Но вместе с тем находились и такие педагоги, которые с пониманием относились к нашим увлечениям. Инструментальной музыкой больше занимался мой брат Геннадий — сейчас он известный пианист, а у меня чашу весов как бы перетянула популярная музыка. Я попал под воздействие "Битлз" и прочих популярных тогда групп. Я тогда еще ничего не пел — у меня был такой сиплый голос, что я вообще не думал когда-либо стать певцом. Помимо этого, мне казалось, что я еще не дорос до того уровня, когда можно исполнять джаз. Джаз остался моим основным увлечением, моей надеждой, а популярная музыка потихоньку начинала становиться профессией. Да, еще я забыл сказать о таком факте. Мы с братом любили слушать по радио разные передачи: "Метроном" по общесоюзной сети, "Час джаза" Виласа Кановера и программу по заявкам, выходившую в субботу по "Голосу Америки". Так вот, в одном "Метрономе" рассказывалось о том, как ныне известный джазист Георгий Гаранян, будучи еще молодым и сидя в компании, случайно ляпнул, что он играет на саксофоне, хотя он умел играть только на фортепиано. И его знакомые ребята, словив его на слове, предложили выступить на грядущем студенческом вечере. И он фактически за месяц самостоятельно выучился вполне прилично играть на саксофоне. Никто тогда еще не знал, что он станет просто великим саксофонистом, композитором, дирижером, да и просто прекрасным человеком. (Я, кстати, имел счастье познакомиться с ним лет пять назад.) У меня в юности был такой момент, когда мне хотелось бросить скрипку и перейти на кларнет, поскольку в школе тогда не преподавали игру на саксофоне. В консерватории не было джазового отделения, и практически все саксофонисты, имеющиеся на тот момент в Минске, были самоучками. Но все-таки скрипку я не бросил, хотя история с Гараняном меня очень впечатлила.

— А как дальше складывалась твоя творческая карьера?

— Еще во время учебы в школе у нас был ансамбль под названием "Менестрели", игравший популярную музыку. Потом я поступил в музыкальное училище по классу "скрипичный альт", а параллельно, работая в ресторане, запел джаз. У брата было очень много нот: Эллингтон, Питерсон, Брубек. Я иногда садился за фортепиано и разучивал какие-то этюды, джазовые произведения, доставал где-то тексты, переписывал и запоминал их, слушал много пластинок. Во время работы в "Песнярах" в перерывах между концертами часто исполнялись какие-то джазовые произведения. Я разыгрывался, пробовал что-то импровизировать. Джаз для меня — это прежде всего импровизация. Только в ней ты способен раскрыться до конца. Если человек хорошо знает джазовую гармонию и может читать с листа, но у него нет дара импровизации, то это как бы незаконченный джазмен. Моя мечта спеть популярные джазовые произведения реализовалась во время работы в оркестре под руководством Михаила Финберга. Мы сделали великолепную программу, которая была прекрасно воспринята публикой и о которой шли прекрасные отзывы. С этой программой оркестр поехал в Москву на фестиваль, посвященный Эдди Рознеру. Для меня лично совершенно непонятным было участие в этом фестивале, к примеру, Киркорова, Моисеева и прочих и тот факт, что когда концерт показали по телевидению, джаза как такового в нем оказалось меньше всего. Но еще более обидным явилось то, что сама джазовая программа не была целиком записана и, по большому счету, ушла в пустоту. Для меня она была, можно сказать, целью всей жизни, а для Михаила Яковлевича, скорее всего, просто являлась работой ради очередной "галочки". Тем не менее, я благодарен ему за то, что это вообще было сделано. Позднее, совместно с малым составом оркестра, который назывался "Пятый угол", и, в частности, с Борисом Бернштейном мы делали и записывали некоторые джазовые темы. И сейчас джаз для меня остается любимой музыкой, он преобладает даже в моей коллекции пластинок.

— Есть ли разница в том, что ты вкладываешь в исполнение популярной песни и джазового произведения?

— Что вложено в создание песни композитором, то и есть. Имеются там джазовые интонации — хорошо, нет — значит, нет. Если джазовые интонации присутствуют, то я стараюсь их по мере возможности развить и укрепить. Я стремлюсь петь по типично джазовой схеме сначала основную мелодию, потом эта мелодия несколько преобразуется и проходит как бы около основной. В общем, это довольно сложно объяснять на словах. Кто понимает все эти детали, тому это нравится. И потом, элементы джаза в популярной западной музыке доводится слышать очень часто. Джаз, пожалуй, изначально воспринимался, как легкая музыка. Есть целый ряд американских лирических певцов, которых считают джазовыми исполнителями. И это отнюдь не случайно. Я считаю, что каждая песня имеет душу. У джазовых песен особые души, отражение которых возможно лишь при глубоком их чувствовании. Но более ярко джаз все-таки проявляется в инструментальной музыке. Какой бы ни был замечательный голос, но его возможности ограничены неким пределом. Есть уникальные люди, типа Имы Суммак, у которых диапазон по четыре октавы, но в целом это редкость. А у инструментов возможности несравненно шире.

— Как ты оцениваешь современное состояние нашей джазовой сцены?

— У нас есть прекрасный оркестр под руководством М. Финберга, в котором играют просто шикарные джазовые музыканты. Этому оркестру в плане джаза под силу абсолютно все, особенно когда ребята "заводятся". Но дело в том, что оркестр распыляется на множество других, второстепенных работ: творческие вечера, презентации и т.д. А не играя джаз каждый день, начинаешь невольно утрачивать его дух. Кроме того, на такой музыке денег не заработаешь. То есть встает дилемма: либо ты будешь ходить без штанов, но классно играть, либо станешь зарабатывать деньги. Если говорить в общем, то мне лично очень нравится духовая группа в оркестре, нравится малый состав. Есть очень талантливые и самобытные музыканты, скажем, Бударин, который запросто мог бы стать суперзвездой где-нибудь на Западе. И, безусловно, стоит отдельно сказать об Игоре Сацевиче, который после армии начинал работать в студии ансамбля "Песняры". Еще тогда можно было почувствовать, что из него вырастет колоссальный музыкант. И сейчас он это доказал. Но, к сожалению, рано или поздно энтузиазм начинает упираться в разрешение жизненных проблем. Пока не найдется достаточного количества меценатов и более-менее постоянной финансовой поддержки, джаз не сможет развиваться должным образом.

— В какие моменты жизни у тебя возникает желание послушать что-нибудь джазовое?

— Определенного настроения у меня не бывает, оно совершенно неожиданно приходит. Я могу, к примеру, ночью смотреть какой-либо фильм, а потом вдруг выключить его, поставить джазовую пластинку и под нее уснуть. Джаз — очень многоликая музыка. И в любой конкретный момент я могу подобрать то, что наиболее соответствует моему внутреннему состоянию.

— Как известно, в джазе музыканты играют со "свингом", то есть с каким-то неповторимым оттенком, драйвом. Но для того, чтобы так играть, наверное, надо иметь этот самый "свинг" в крови, жить с ним. Джаз не может существовать как придаток...

— Конечно, нужно уметь чувствовать этот свинг, надо, чтобы он был внутри тебя. Большая ошибка многих наших критиков в том, что они считают джазовыми исполнителями тех, кто имеет к нему совершенно поверхностное отношение. Так, джазовыми певицами называют Понаровскую, Долину, Отиеву. Но это просто абсурд, хотя они и исполняли когда-то джазовые песни. Называть джазовым певцом меня это тоже нельзя, хотя я, возможно, стою гораздо ближе к этому, потому что всегда любил джаз и, можно сказать, жил этой музыкой. Жизнь со свингом — это полное погружение в джазовую среду, атмосферу. У джазменов неординарное мышление, проявляющееся в музыке. Джазмены — немного сумасшедшие люди в хорошем смысле этого слова. Когда они просто болтают, читают, едят, спорят о политике — для них это уже ненормально. А норма в данном случае — эдакое полукайфовое состояние, которое ни в коем случае не относится ни к наркотикам, ни к алкоголю. Можно словить кайф просто от музыки, от определенного настроения.

— Очевидно, твоя детская мечта стать художником нашла какое-то отражение в теперешней деятельности, в твоем мировоззрении. И если сейчас попробовать посмотреть на джаз с образной точки зрения, то с чем его можно сравнить, сопоставить?

— Если смотреть глазами художника, то это, видимо, все стили и направления живописи, смешанные в одно. Они как бы перерастают друг в друга, сливаются воедино, а затем расходятся. Джаз может быть чем угодно. Он похож на стихию. Иногда он предстает в виде спокойного, тихого моря, в голубой дали которого виднеется маленький кораблик. Или же он становится разбушевавшимся шквалом, который сносит все на своем пути. Джаз также можно сравнить с высчитанной, точно запрограммированной компьютерной графикой. Или, к примеру, такая картинка: из растекшейся по столу женской груди вдруг вываливается желтый квадрат. Это могут быть и часы, катящиеся, словно колесо, а внутри них — несколько слонов...

Семь слоников обычно дарят на счастье. И раз уж у Валерия родилась такая ассоциация, то, будем надеяться, что вскоре нам посчастливиться стать свидетелями его возвращения к работе над джазовым материалом.

Ирина ШУМСКАЯ
Фото Сергея ШАРУБЫ

1997