Kevin Mahogany - Pride & Joy

Время и перемены — вели­чины постоянные как в масштабе вселенной, так и в нашей повседневной жизни. Время идет, пере­мены неизбежны — мы убеждаемся в этом с каж­дым днем. Когда я впервые откры­ла для себя вокальный джаз, то подумала, что слишком поздно роди­лась. К этому времени я могла бы уже пожить с Джо Уильямом на его чи­кагской квартире, посо­чинять стихи вместе с Джоном Хендриксом, по­петь всю ночь на джем- сешн в Канзас-Сити, посвинговать и попеть с Биг Джо Тернером или покри­чать вместе с Джимми Роллингом.
В джазе есть свои традиции, некий свод правил, которых следует придерживаться. Од­нако с каждым новым артис­том обновляется и сам джаз. Мой собеседник — Кевин Мэхогэни. Кевин привнес в джаз что-то свеженькое. Его музы­ку приятно слушать, и чувст­вуется в ней какая-то роман­тика.

Д-К.: В вашем репертуаре много вещей из Motown. Почему вы остановились именно на этой группе?

К.М.: Дело в том, что промо­утеры, владельцы клубов и те, кто нанимал меня, заказыва­ли мне новую публику. Когда я задумался над тем, как этого достичь, то пришел к выводу, что единственный способ привлечь нового либо моло­дого слушателя — это дать ему тот джаз, который ему нравится, и в то же время зто должен быть джаз и моего по­коления. Это — мои стандар­ты. Конечно, я следую в опре­деленной мере устоявшимся джазовым традициям, однако моя музыка иная, своя. Клас­сику любят наши бабушки и дедушки. Я тоже вырос на ней, и этим объясняется моя при­верженность к традиционно­му джазу. Такую музыку, как моя, могут играть только му­зыканты моего возраста. Сей­час пришло новое поколение как в джазе, так и в музыке во­обще. Ни один DJ, если только он не мой ровесник, не знает практически ничего ни о Бэйзи, ни об Эллингтоне. Именно поэтому я включил в свой репертуар вещи Motown. Мне всегда нрави­лись их песни.

Почти каждая из них — моя любимая.


Да, они замечательные. Но у меня в запасе не только Motown. Я не ограничиваюсь джазом тридцатых, сороко­вых и пятидесятых годов. Есть много рабочего материала и из более позднего джаза.

Вы прекрасно играете на кларнете и саксофоне. По­чему же вы решили сделать карьеру именно вокалис­та?


На то было несколько при­чин. На кларнете я играл классическую музыку — Мо­царта и так далее. А попасть в ансамбль или оркестр не так-то просто. Что касается сак­софона, это не было моей страстью. Мне нравилось иг­рать в биг-бэндах, но я никог­да не хотел быть лидером ан­самбля как саксофонист. Иногда я все же поигрываю на саксофоне, так, забавы ра­ди. Могу записать пару саксо­фонных вещей на альбом. У меня нет такого влечения к этому инструменту, как у на­стоящего саксофониста по призванию.

Добавив в джаз саунд Motown, вы получили, пря­мо сказать, новый джаз. Вы сделали это преднамерен­но?


Я всегда стремлюсь к твор­честву. Можно что-либо ско­пировать, но это не будет творчеством. С таким успе­хом я мог бы играть на свадь­бах. Копировать то, что уже есть. А идея джаза — творчест­во. И привнести что-то свое в известное всем произведение —дело творческое. Вот это я и пытался сделать. Сделать пес­ни других исполнителей сво­ими, но так, чтобы они быЛи узнаваемы. Дело это непро­стое. Некоторые песни пуб­лика узнает не сразу. А одну и вовсе — это The Hunter gets Captured by the Game. Это один из самых известных хи­тов Marvelettes. Эта песня, как и некоторые другие, выдер­жана в стиле ритм-энд-блюз и больше знакома чернокожей публике. Именно поэтому я выбрал эту музыку: это музыка моего народа. И я бы хотел, чтобы больше моих людей приходили на концерты.

Мужчине-вокалисту, на­верное, нелегко в этом кру­гу, где так много женщин- певиц. К тому же джазме­ны всем кажутся старика­ми.


Женщин гораздо больше, вы правы. Но это не имеет большого значения.
Вообще пробиться в этот круг не было трудным. Все ме­ня приветствовали, принима­ли как своего. Но иногда я чувствую себя не совсем ком­фортно. Часто я не могу най­ти, с кем бы поговорить. По­говорить о музыке и вообще о том, чем человек занимается. А некоторые меня и вовсе иг­норируют. Не то чтобы они неприятные люди, просто здесь нужно самому забо­титься о себе — это здешнее правило. А почему нас счита­ют стариками, я вам объясню. У меня есть пару теорий, не знаю, имеют ли они какое- нибудь научное обоснова­ние. Одна из них заключается в том, что в сороковые и пяти­десятые годы, когда эти джентльмены пели джаз, это была поп-музыка того време­ни, и для них она не называ­лась "джазом". А сегодня поп- музыка имеет много направ­лений и стилей. Например, Билли Экстайн или Артур Прайсок не считаются в на­стоящее время именно джаз- вокалистами, коими они все­гда были. И чернокожим пев­цам сейчас более выгодно де­лать ритм-энд-блюз. Но муж­чина в этом стиле долго не продержится. В самом деле, кому нравится смотреть на шестидесятилетнего мужика, поющего ритм-энд-блюз? (смеется). В публике сейчас преобладает молодежь. А джазом можно заниматься всю жизнь, чего не скажешь о ритм-энд-блюзе. Вот единст­венное отличие джаза как та­кового от других направле­ний — он более долговечен. В качестве доказательства это­му можно привести примеры Джо Уильяма, Мела Торма, То­ни Беннета и Джона Хенд­рикса. Хендриксу уже 80 лет, а он по-прежнему в джазе. Звез­ды моего поколения — Стиви Уандер, Лютер Вандросс, Джеймс Ингрэм. И где все они сейчас? Они по-прежнему в голосе. Однако для молодой, прогрессивной публики они не представляют большого интереса. Такая же ситуация и с артистками, работающими в стиле ритм-энд-блюз. Един­ственные, кто еще держится, это Арета Франклин и Пэтти Лабелль.

Расскажите, пожалуйста, как вы начинали.


Моя джазовая карьера нача­лась, когда мне было двенад­цать лет. Я тогда играл в биг- бэнде в Канзас-Сити. Для меня это было очень важно, по­скольку я, во-первых, был в кругу профессионалов, а во- вторых, благодаря биг-бэнду, я приобщился к вокалу. Я слу­шал, как поет солист, и понял, что такое джазовый вокал. У меня появилось много дру­зей, которые говорили мне, какие песни петь и что я дол­жен делать, чтобы стать джа­зовым вокалистом.

Есть ли у вас своя люби­мая песня из Pride and Joy? Мне лично очень понрави­лась Neither One Of Us. Мой компакт-диск уже практи­чески износился. (Смеет­ся)


Эта песня была популярна еще до моей версии.

У вас она звучит иначе.


Спасибо. Все привыкли к женскому исполнению этой песни, и когда ее поет мужчи­на, она преображается. На­верное, моя любимая компо­зиция — последняя на диске Just My Imagination. Барри Стронг, один из ее создате­лей, попросил меня испол­нить эту песню для него. Это произошло на одном из кон­цертов. Мы уже сыграли поч­ти все песни из альбома, и, когда начали Imagination, Барри опустил голову. Он плакал. К концу песни не ос­талось ни одного человека в зале, который бы не просле­зился. И тогда я почувствовал, что дал именно то, чего хотел от меня в этой песне Барри. Музыканты вроде Барри Стронга заслуживают уважения как яркие представители целого поколения.

Наверняка вам говори­ли, что у вас есть какое-то сходство с Джо Уильямсом. Оказало ли его творчество какое-то влияние на вас?


Мне нравились многие во­калисты, но Джо особенно. Возможно, потому, что у него тот же диапазон, что и у меня — он баритон. Сейчас это ред­кое явление в джазе.

Могли бы вы дать какой- нибудь совет начинающе­му вокалисту?


Необходимо быть в посто­янной готовности — шанс может появиться в любой мо­мент. Нужно держать нагото­ве свои кассеты, демо-версии, фотографии. Нужно многим пожертвовать. Единственный способ преуспеть в этом деле — это желание творить, жела­ние более сильное, чем жела­ние жить. Необходимо опре­делиться, чем для тебя являет­ся музыка — либо способом подзаработать, либо это твоя жизнь. Если ты выбрал вто­рое, то ты на верном пути. Но путь этот труден, придется попотеть.

Замечательное пожела­ние, поскольку многие та­лантливые артисты рано сдаются.

Все потому, что сейчас больше спрос на молодых ар­тистов. 21 или 22 года — уже неподходящий возраст.


У вас была музыкальная семья?


Мама отдала нас в музы­кальную школу. Но ни один из нас не решил продолжить му­зыкальное образование.

Собираетесь ли вы запи­сать еще что-нибудь из Motown?


Еще не решил. Но думаю, да. Мне нравится эта музыка. На­деюсь, она нравится и моим слушателям. Я собираюсь дальше со­трудничать со Staxx Records. Еще хочу записать что-ни- будь из репертуара Смоки Ро­бинсона. Я поддерживаю от­ношения со Смоки, и, наде­юсь, его заинтересует мой проект. У Робинсона очень богатый репертуар. Если я не ошибаюсь, он написал более семисот песен. Я хочу сделать вместе с ним что-нибудь но­вое, а также поработать над уже известными вещами, над Tears Of A Clown, например.

Ведущие журналисты называют вас "образцо­вым джазовым вокалис­том своего поколения". Это не лесть — вы вполне заслу­живаете таких слов. Что вы на это скажете?


Ну, пускай тогда сами отве­чают за свои слова. Если я не оправдаю себя как "образец", я за это не в ответе. (Смеется) У меня свой образец. Я стара­юсь для себя и делаю то, что умею. Самое главное для меня — быть довольным собой.

Чем еще порадует нас Ке­вин Мэхогэни в ближай­шие пять лет?


Я собираюсь продолжить свою джазовую карьеру. Хочу создать новое поколение джазовых артистов. Есть еще парочка задумок. Я преподаю в университете Беркли и хочу выпустить какое-нибудь по­собие для своих студентов. А пару лет назад я написал од­ноактную пьесу о джазовом вокалисте и планирую ее продолжить. Это будет уже трехактная пьеса, трилогия о том же герое. Сюжет приду­маю со временем. Литерату­ра, наверное, моя вторая страсть.

Я считаю, что творческий человек не ограничивается чем-то одним. У него всегда есть что-то еще, в чем он мо­жет проявить свои способно­сти. В моем случае это литера­тура. Не назову себя писате­лем, но мне это нужно, по­скольку только так я могу са­мовыражаться. К тому же мне это доставляет удовольствие.

Pride & Joy Кевина Мэхогэ­ни дает нам представление о его поколении джаза. Джаз Кевина имеет ритм-энд-блюзовую окраску, которая делает его удивительно приятным для слуха. После Pride & Joy от Кевина Мэхогэни можно с уверенностью ожидать но­вых, еще более впечатляю­щих работ.



Беатрис Ричардсон
Перевод Глеба Храброва

Jazz-Квадрат, №5/2002