Альгис Лапиенис - Художник, что рисует джаз

Тот, кто бывал хоть на одном из фестивалей в Бирштонасе, наверняка обращал внимание на сцену, оформление которой обязательно и безусловно привлекает любого, кто впервые попадает в этот небольшой городок во время проведения традиционного джаз-фестиваля. Тот, кто бывает в Бирштонасе постоянно, уже не может не понимать, что традиция культуры сценографии этого фестиваля возникла не на пустом месте и базируется, как, впрочем, и сама музыкальная часть, на четком профессионализме авторов и исполнителей. Сценография джаза в Бирштонасе, в том числе для зрителей и участников, делает фестиваль событием, запоминающимся на всю жизнь. Впрочем, даже в театральных рецензиях работа сценографа упоминается далеко не всегда. У них крайне редко берут интервью. И уж тем более сложно даже и припомнить, чтобы кто-нибудь когда-либо писал о работе художника, придумавшего оформление сцены для фестиваля джазовой или рок-музыки.



Наша сегодняшняя беседа — с художником Альгисом Лапиенисом, который оформляет джазовую сцену в Бирштона­се начиная с самого первого фестиваля.

— Честно говоря, бывая постоянно здесь, я, Альгис, не мог удержаться от того, чтобы не назвать оформле­ние сцены ярким приме­ром проявления фирмен­ного стиля, который при­сутствует здесь и в атрибу­тике, и во многих других, часто трудно передавае­мых моментах. Вы профес­сионально работаете на этот проект?


— Да, я профессиональный художник-сценограф, и этот фестиваль для меня уже деся­тый. А вообще, как художник, я занимаюсь очень многим, в том числе и живописью, и графикой (плакатами), и сце­нографией.



— Есть ли какие-то осо­бенности в сценографии фестиваля в Бирштонасе?


— Наверняка. В Литве вооб­ще каждый год проходит до­статочно много джаз-фести­валей, но не везде уделяется такое внимание сценогра­фии, как здесь. Нам с Зигмасом Вилейкисом, организато­рами этого фестиваля, уда­лось найти такое понимание, что все они хотят иметь инте­ресную, запоминающуюся сценографию. И я как-то су­мел придумать предложение, которое их удовлетворяло.

— На чем строилась идея? Или это было ваше личное решение как художника, или вы заранее работали в контакте с художниками по свету, поскольку вашу работу от их работы отде­лить просто невозможно?


—Да, конечно, свет — это не последнее место в работе сце­нографа. Можно даже гово­рить, второе по значению, ко­торое, конечно, изначально следует иметь в виду. Так что мы работаем в одной коман­де. И я заранее знаю, как будет работать свет, а если чего-то не понимаю, веду перегово­ры, мы выясняем, что следует сделать по-иному. Так что с художниками по свету в про­цессе подготовки новой деко­рации у нас есть постоянный контакт.

— По конструкции все ва­ши проекты представляют из себя объемные сооруже­ния, которые постоянно поддерживаются игрой света, вследствие чего ка­жутся живыми существа­ми. Как родилась эта идея?


— Это уже проявление мое­го индивидуального стиля. Результат моих личных поис­ков. Я пришел к такому выво­ду: для современной музыки — а я оформлял сцену и для рок-фестивалей, фестивалей электронной музыки — имен­но пространственное реше­ние сцены дает большие воз­можности для игры светом. При том, что для каждого кон­кретного случая я стараюсь находить индивидуальные варианты, для меня именно пространство сцены пред­ставляет наибольшее количе­ство вариантов для приложе­ния собственно художествен­ных принципов. Возможно, поэтому те, кто приезжает на этот фестиваль, и могут по­том говорить: да, вот это и есть фирменный стиль имен­но фестиваля в Бирштонасе.

— Хочу заметить, что та­кой фирменный стиль ощутим и в атрибутике: на­пример, с какого фестива­ля эти плакаты, можно уз­нать сразу, не видя даже на­звания.


— Это уже работы другого художника, но сделаны с дру­гой методикой, другой идео­логией. Стиль немного иной, но, конечно, тоже сразу узна­ваемый.

— Когда возникает идея макета, художник-сценограф поначалу, как я пони­маю, готовит планшет. А вот каким образом вы про­веряете на этом этапе, на­сколько все получится во­плотить на практике?


— Это делается так. Понача­лу мы делаем несколько эски­зов, которые представляются организаторам и открыто об­суждаются. Главное здесь — выявить здоровое зерно идеи. Далее я делаю пространствен­ный макет, который сам по се­бе является главной стадией всей идеи. Ранее макет я делал в натуре, в уменьшенной копии, но последние годы работаю на компьютере: программы поз­воляют отчетливо видеть, ка­ково будет пространственное решение сцены в натуре. И тут же я могу в целом моделиро­вать световое решение. Так что в домашних условиях могу сделать чуть ли не фотоснимок того, что на самом деле бу­дет присутствовать на сцене.



—Технология, я так пони­маю, с течением лет изме­нилась. Но то — техноло­гия. А идея?


— Так получается, что сов­сем до недавнего времени мне приходилось все свои идеи воплощать непосредст­венно на сцене, буквально ри­совать все то, что было приду­мано, кисточкой. Сейчас все это можно сделать на ком­пьютере и заранее. Но на идею такая технология по­влиять в общем не может.

— А сколько же времени раньше занимала ручная работа?


— Около недели, не больше. Я приезжал в Бирштонас, жил здесь и работал. Теперь, ко­нечно, все делается гораздо быстрее.

— Кроме как для музы­кальных фестивалей, при­ходилось ли вам работать для театра? Вопрос вовсе не случайный: в ваших рабо­тах театральный элемент явно присутствует.


—Да, это так. Поскольку жи­ву в Каунасе, приходилось ра­ботать для нашего драматиче­ского театра, для молодежно­го камерного театра, хотя по образованию я преподава­тель изобразительного искус­ства, педагог. Но уже много лет выступаю в роли в том числе и сценографа и в Союзе художников состою именно по этой специализации, в сек­ции сценографов.

— Наверное, уже и какой- то особый кайф появился после многих лет работы именно в этой специально­сти...


—Да, конечно! Я очень люб­лю работать в этом музыкаль­ном жанре. Потому как если ты работаешь для театра, ру­тины там в целом куда больше. Эта сценография работает иногда не один год, там что-то можно подлатать, починить, что-то даже исправить, если что не так. А музыкальная сце­нография, поскольку она не тиражируется, не повторяет­ся, принуждает концентриро­ваться. Ты работаешь на кон­кретное событие, дату, ты зна­ешь, что опаздывать не име­ешь права, и ты должен все за­кончить в срок. Фестиваль продолжается три дня, люди смотрят, а потом все это раз­бирают...

— А не жалко расставать­ся с собственным дети­щем?


— Жалко, но в этом есть какой-то особый кайф, кото­рый присутствует в музыки вообще и в джазе в частности: все происходило именно здесь и такое-то точное вре­мя. Да, для меня, как и для каж­дого художника, важно то, что я делаю, и можно сказать, что этот фестиваль прино­сит мне самое большое удов­летворение. Я работаю на многих, но вот именно этот фестиваль несет в себе что- то такое, что мне помогает добиваться хороших резуль­татов. Возможно, это потому, что здесь все-таки провин­ция, темп жизни не такой бы­стрый, можно даже медити­ровать в том, что ты делаешь. В Вильнюсе условия для ра­боты совершенно иные: темп, график, стресс. Техни­ческое исполнение часто бы­вает некачественным. А вот здесь мы все делаем в общем- то не спеша, качественно и даже с небольшой такой ме­дитацией.



— Из всех этих проектов какой вам лично нравится больше всего?


— Даже не знаю... Наверное, первые мои работы, когда я только начал работать для Бирштонаса. Тогда это было связано с тем, что я нашел та­кое вот именно удачное про­странственное решение. Дей­ствительно, тогда был какой- то творческий подъем. Сего­дня же все это не рутина, нет, но дело такое очень привыч­ное.

— Находка этого самого решение в какой-то мере зависела от ваших стажи­ровок, поездок? Вы это са­ми выдумали?


— Можно сказать, да. Но это опять же исходило из меня са­мого, той самой медитации, из процесса придумывания. А вообще Это и есть та самая тайна творчества, когда не­возможно объяснить, откуда все приходит. Да, конечно, я интересовался разными ви­дами оформления сцены, всем, что в этой области про­исходит в мире, в том числе и на джаз-фестивалях. Себя са­мого хвалить не хочу, но могу сказать, что сцена в Бирштонасе находится в самом со­временном русле. Мы попали в тот стиль, за который нам не будет стыдно нигде.

— Да, я недаром, увидев здесь выставленные фото­графии с оформлением сцены за все фестивальные годы, попросил Зигмаса Вилейкиса устроить нам встречу. Ведь в сумме благо­даря и вашим работам воз­никает то, что называется фирменным стилем фес­тиваля.

— Нам удается здесь сделать многое с очень простыми людьми, работниками Цент­ра культуры, у которых нет больших амбиций. И денег больших я здесь не получаю. Но работа на этот фестиваль для меня — удовольствие.

— Работая как сценограф джаз-фестиваля, вы ведь наверняка должны и хоро­шо знать ту музыку, кото­рая звучит со сцены. А что вы сами с наибольшим удо­вольствием слушаете?

— Я люблю электронный джаз-рок. В свое время заслу­шивался Махавишну, элек­тронными проектами Чика Кориа, у которого романтика сочетается с джаз-роком.

— А насколько эта вот му­зыка отражается на вашем творчестве?


— В чем-то наверняка отра­жается. Но это происходит уже на уровне интуиции, ког­да происхождение, рождение чего-то такого явного объяс­нить трудно. Но в любом слу­чае я возвращаюсь к этому вот фестивалю. Да, есть фес­тивали в Каунасе, Вильнюсе, но у них своя аура, другая му­зыка, настроение. И я старал­ся, чтобы в этом маленьком городке Бирштонасе люди, которые приедут сюда или на фестиваль, или просто отдох­нуть, должны почувствовать какую-то релаксацию, раз­рядку.

— Но я слышал, что будто бы есть идея кардиналь­ным образом изменить стиль сценографии? В ка­кую же сторону, от релакса­ции к чему?


— Слегка в сторону динами­ки, такого вот постмодерниз­ма. Появилась идея, что зрите­ля нужно постоянно чем-то интриговать, чтобы он не за­сыпал в такой уютной атмо­сфере. Мне даже немножко страшновато, но Зигмас эти идеи принимает, хотя пока все еще обдумывается. Я хотел немножко подразнить публи­ку, вызвать у нее удивление после стольких лет работы в одной стилистике. Я думаю, если, войдя в зал, кто-то вос­кликнет: "А это что за ново­сти?!", мне можно быть спо­койным — своей цели я до­бился. В джазе ведь нужно иногда подразнить публику.

— Думаю, учитывая спе­циализацию фестиваля, которая сочетает джаз тра­диционный и эксперимен­тальный, новый, вам при­дется закладывать в сцено­графию и этот момент раз­нородности.


— Конечно! Раньше у меня была мечта, которую мне не удалось реализовать до конца. Я предполагал, что у каждого фестивального дня будет соб­ственная сценография. То есть, понятно, не принципи­ально новая, а на базе основ­ного решения сцены. Это я по­пытался сделать еще в 1988 го­ду, чтобы не было на сцене ру­тины, скуки: все-таки каждый день — слегка иная "картинка". Но это связано с большими техническими вопросами, и от этого пришлось отказаться.

— Где вы еще, кроме Кау­наса, работали как художник-сценограф музыкаль­ных фестивалей?


— Был в Вильнюсе в свое время такой фестиваль "Литуаника". Были фестивали эстрад­ной музыки в Паланге, работал там. Еще фестиваль вокально­го джаза в Паневежисе, кото­рый, к сожалению, пока боль­ше не проводится. А для театра я в общем работал не так мно­го, в Клайпеде и Каунасе, при­чем старался работать с совре­менной драматургией: тради­ция все же привлекает меня не так сильно. По сравнению с работой в театре, где худож­ник очень сильно зависит от режиссера, здесь, на музыкаль­ных фестивалях, у меня куда больше самостоятельности.

— Кстати, были ли здесь такие моменты, когда об оформлении вам что-то го­ворили музыканты, участ­ники фестиваля?


— Мы часто об этом гово­рим с музыкантами. Но это ведь уже разговоры другого характера, не искусствовед­ческие. Музыканты действи­тельно часто говорят, что им было на сцене хорошо, но как критики, конечно, не высту­пают. Мне пришлось работать с вполне конкретными груп­пами и делать сценографию в расчете на именно этих ис­полнителей. Это были в пер­вую очередь рок-группы, группы "Рондо", "Гиперболе" из Вильнюса, которые созда­вали новую программу, вклю­чая и оформление сцены, и показывали ее в течение, ска­жем, года в Литве.

— Да, но музыканты ведь люди в целом капризные... Угодить им порой очень сложно!


— Но и договориться с ни­ми работникам других жан­ров искусства все-таки легче. Я общаюсь с музыкантами с юношеских лет, не случайно работаю в этой сфере, поэто­му мне с ними удавалось най­ти общий язык всегда. Они ка­призные главным образом по отношению друг к другу, но совсем другие, когда общают­ся с художниками, представ­ляющими иные области ис­кусства. Так что работать с му­зыкантами мне лично легко.
Вообще как у художника у меня много увлечений. Я ра­ботаю как живописец, пишу маслом по холсту картины больших размеров, выступаю как художник-оформитель массовых праздников под от­крытым небом, как сцено­граф, но вот с музыкой связан лишь в своем последнем из названных воплощений.

— Выходя из стен художе­ственной академии, дума­ли ли вы, что найдете себя именно в музыкальной сценографии ?


— Да, уже будучи студентом я оформлял дискотеки, музы­кальные вечеринки, познако­мился тогда со многими му­зыкантами -Арвидас Иоффе, например, мой давний друг. Я был фаном музыки, ездил ав­тостопом на фестивали, ро­ковые и джазовые. И когда за­кончил академию, стал искать партнеров для совместной работы уже именно в этом жа­нре.

— Завершая нашу беседу, хочу спросить: для какого артиста, музыканта вам хо­телось бы сделать оформ­ление сцены в первую оче­редь?


— Кого-то конкретно мне назвать непросто. В Литве джаз вообще очень театраль­ный по форме. Тот же Чекасин делает нечто вроде музыкаль­ного театра. Я понимаю, что литовских джазменов срав­нивать с американскими нет никакого смысла, имея в виду темперамент. Но вот с точки зрения совмещения на сцене джаза и театра можно сделать чрезвычайно интересные программы, которые не будет стыдно представить и в Евро­пе, и в Америке. И если мне представится возможность принять участие в таком про­екте, я соглашусь с большим удовольствием.

Беседу вел Дмитрий ПОДБЕРЕЗСКИЙ


IAZZ-КВАДРАТ N;S / 2002