Дживан Гаспарян в Большом театре

Монументальный концерт "Дживан Гаспарян и друзья", прошедший в не где-нибудь, а в Большом театре, оставил двоякое впечатление.

Во-первых, сам по себе этот концерт является настоящим прорывом: хорошо знакомая московским продвинутым слушателям седая борода промоутера всяческих арт-безобразий Николая Дмитри­ева, расхаживающая не по привычному "Дому", а по сце­не Улановой, Лемешева и проч., и фольклор вперемеш­ку с электроникой, звучащие в позолоченном зале с гербами — явное свидетельство про­исходящих на наших глазах прямо-таки тектонических сдвигов в Большом театре, консервативном в силу само­го своего статуса.

Кроме того, явный огром­ный успех: лишние билетики, спрашиваемые от платфор­мы станции метро "Охотный ряд", полный зал, горячий прием, овация. Это, впрочем, мало о чем говорит: публика, как известно, дура. К тому же в зале было много представите­лей армянской диаспоры.

Но успешным концерт можно признать не только по внешней форме, но и по со­держанию. В друзьях у знаме­нитого дудукиста, выведшего сам этот маленький духовой инструмент из абрикосового дерева с неповторимым ною­щим звуком на мировую сце­ну, помимо его собственного квартета, были шесть музы­кантов: два француза — саксо­фонист и флейтист Дидье Ма­лерб, участник главной хиповско-психоделической французской группы 70-х Gong и джаз-роковый гита­рист Патрис Мейер, два ита­льянца — кларнетист и элек­тронщик Луиджи Чинкве и академический пианист, ком­позитор Людовико Эйнауди, израильский певец марок­канского происхождения Эмиль Зрихан и русский фолыслорисг, исполнитель на народных духовых Сергей Старостин.

Каждого из этих музыкан­тов вполне можно считать ко­рифеем в своей области, и бы­ло любо-дорого посмотреть- послушать, с каким тактом, мастерством и взаимным ува­жением они искали общий музыкальный язык (пожалуй, кроме Зрихана: он выходил, пел своим высочайшим "муэдзинским" голосом что-то очень красивое и ориенталь­ное в сопровождении гитары фламенко, в которую впле­тался гаспаряновский дудук, и уходил обратно). Тяжелее всего приходилось Сергею Старостину: его жалейки, со­пелки и коровий рожок с ве­личайшим трудом встраива­лись в темперированный ев­ропейский строй, а протяж­ные русские песнопения — в задаваемый Луджи Чинкве электронный ритм.

Зато сам Гаспарян проде­монстрировал настоящую виртуозность по части вписываемости в европейскую музыку. Диапазон у дудука не­большой — октава "нормаль­ным голосом" и еще пол-окта­вы "фальцетом", европейской темперации он тоже поддает­ся с трудом, но в руках Гаспаряна он совершенно естест­венно и непринужденно вза­имодействовал и с фортепиа­но, и с европейскими духовы­ми, и с гитарой. Понятно, по­чему его так полюбили голли­вудские композиторы.

Тут-то и начинается то са­мое, что не дает мне писать о прошедшем концерте исклю­чительно в восторженных то­нах.

Пожалуй, только неугомон­ный 50-летний хипан Малерб попытался по-настоящему творчески подойти к армян­скому дудуку, и его собствен­ные джазовые вариации на дудуке звучали не всегда складно, но очень необычно и интересно. Его же пьесы на флейте и сопрано-саксофоне звучали просто с настоящим драйвом.

Прочие же номера, в кото­рых Гаспарян не участвовал, являли собой обыкновенную "обволакивающую" и "атмо­сферную" музыку (эмбиент- атмосферик) — правильную, красивую и не запоминающу­юся. Музыка для релаксации и фон для интимного ужина, плавно переходящего в гори­зонтальное положение, но никак не для Большого театра. Особенно преуспел в этом Людовико Эйнауди со своими бесконечными минималис­тическими эньяобразными арпеджио.

Игра самого гаспаряновского квартета на этом фоне казалась настоящей, пахну­щей навозом коровой среди подкрашенных киношных пейзанок. И готовность Гаспаряна участвовать в производ­стве этой стерильной продук­ции для релаксирующих да­мочек и снимающих стресс интеллектуалов, право же, огорчала.

Я понимаю, что это смешно. Во-первых, это для Гаспаряна работа, которая оказалась востребованной и хорошо оплачиваемой. И, что важнее, по-другому-то у нас нет воз­можности услышать новую необычную музыку. Питер Гэбриел на своем Real World и Брайан Ино безбожно приче­сывают и напомаживают му­зыку, которую они берут под свое крыло, но если бы не они, то мы бы ее не знали вовсе. Это и есть блеск и нищета глоба­лизации и "мировой деревни".

Да даже не мировой дерев­ни: это извечная расплата за "конвенциональность", при­нятие широким слушателем. Такая же история уже произо­шла с тою же самой бешеной музыкой фламенко, однооб­разным, как песнь акына, под­линным блюзом дельты Мис­сисипи, цыганской скрипкой и т.д.

И все-таки мне грустно ду­мать, что древний армянский дудук, "голос армянского на­рода", который благодаря Гаспаряну стал известен всему миру, скоро окажется таким же клише, как всхлипываю­щий еврейский кларнет.

Надеюсь, что этого не про­изойдет. И, собственно, отча­янные опыты Дидье Малерба дают основания к таким на­деждам. А пока что добавлю: замечательно, что кончилась официозная советская "друж­ба народов". В Большом теат­ре играют народную музыку не в честь партийных съездов, и публика ходит на нее не по разнарядке комитетов пар­тии и комсомола, а просто по­тому, что стало по-настоящему интересно.

Михаил ВИЗЕЛЬ



Jazz-Квадрат, №3/2002