Андрей Товмосян - свет, идущий ниоткуда

Андрей Товмосян – один из величайших артистов джаза. Молодежи его имя уже почти ни о чем не говорит, но тридцать лет назад это был настоящий прорыв.

Мы, музыканты и провозвестники джаза, сами не поняли этого, когда в начале 60-х годов звезда Товмосяна стремительно всходила на нашем черном джазовом небе. Ему не было двадцати, и он был необыкновенно талантлив.

Андрей стал сенсацией фестивалей в Тарту, Ленинграде и Москве. Он был в первой советской горстке джаза, робко вывезенной в Варшаву (заграница!), и тут же олицетворил собою пробившееся сквозь сталинский асфальт новое поколение. Его "Господин Великий Новгород" с колокольными звонами в начале и в конце стал козырем в защите джаза, слава этой действительно живописной вещи, может быть, даже заслонила самого автора. Так бывает.

Андрей сочинял и другие пьесы, не хуже. Но главное — чистейший фирменный американский джаз бил из его трубы фонтаном, и непонятно было, откуда что берется. Мы еще не могли себе представить, что где-то за пределами Америки может родиться джазовая личность, равновеликая тамошним корифеям, единственно населявшим наш джазовый пантеон.

Это лишь в бытовой экономике у нас спрос превышает предложение, в искусстве же наоборот — артист в России оказывается невостребованным, и тогда он непреодолимо, как мотылек на свет, как рыба на нерест, стремится туда, где...

Судьба Андрея — одна из многих судеб, загубленных в нашем болоте. Ему выпало познать жизнь до самого черного ее дна. Постепенно и мучительно уходя из джаза, он нашел альтернативную возможность самовыражения — поэзию. Одновременно преображаясь как художник.

Аналогом его обэриутскому, ироническому стебу мог бы стать модернистский инструментальный театр, который ему, музыканту, всегда был чужд. Отбрасывать разные тени при поворотах — свойство объема.

В своих "Заметках о поэзии" Мандельштам, отрицая возможность "расколдовать в музыке русской речи негритянские барабаны и односложные словоизъявления кафров", утверждает, по существу, этнокультурную герметичность, а следовательно, и обособленность — как стилистическую, так и мировоззренческую — отдельно взятого "региона искусств", в частности стихосложения.

Но странное дело — сюрреалистическая акварель поэзии Товмосяна проходит сквозь меня, я слышу в ней его трубу и вижу наше время. Вижу то, что не замечал до сих пор. Им написаны тысячи строчек — и уже много утеряно. Еще и сегодня у него рождаются стихи, они разлетаются и оседают у нескольких коллекционеров. Инвалид, запершийся в своей квартире, он уже простился со своей легендарной трубой и порвал все контакты с внешним миром.

Ироническая поэзия

Уныло калий марганцовокислый
Лежит на полочке — пока.
За ним повесы молодого
Лихая тянется рука.
Но поздно — с грохотом печальным
На землю падает пузырь.
И нет любви, и нет отрады,
"И пуст прекрасный мир".

Предостережение

Брат мой, ты видишь тот дом
С вывеской тусклой у входа,—
Это не клуб, не театр,
Не овощной магазин...

Лирика

С тумбочкой тихой в руке
Ты промелькнула так странно.
Что ты хотела сказать
Тумбочкою этою мне?
Какой-то хрюндель в жаркий день,
Увидев собственную тень,
Решил в ней от жары укрыться...
Обидно хрюнделем родиться!

1983

На мрачной долине Хераго
(По карте ее не ищи)
Растет пустоцвет Маразмаго:
Чуть тронешь — замучат свищи.
Приносит и тиф Маразмаго,
И лепру, и рак. О страна!
Мрачна ты, равнина Хераго,
И на хер ты мне не нужна!

25 января 1978г.

Полковник смотрит на луну,
Он видит кратеры глухие,
И забывает он войну
И вспоминает дни иные.
Не слышно пушек. Весел, юн,
С большой квадратной головою
И симпатичною семьею
Бежит гулять он. Сын-шалун,
Легко тусуясь меж холмами,
Жужжит от радости. Жена
Вращает нежными глазами,
Вином и водкою полна.
Ни тучки. Солнце. День такой,
Какие редко выдаются.
Вдруг все упали. Крики, вой.
Но вот опять они смеются...
Полковник смотрит на луну,
Он видит кратеры глухие,
И забывает про войну
И вспоминает дни иные.

1970

Я вижу свет, идущий ниоткуда,
Волшебный свет.
Но происходит небольшое чудо —
И света нет.

Середина апреля 1975 г.

Алексей БАТАШЕВ

1998