Eliane Elias

Не могли бы вы расска­зать о вашем музыкальном детстве в Бразилии?


Мне повезло, ведь я выросла в очень музыкальной семье. Моя мать была классической пианисткой, обожавшей джаз, поэтому джаз всегда зву­чал в нашем доме. В те време­на как раз начиналась эра Босса Новы. Шестидесятые годы. И у меня была возмож­ность расти вместе с этим движением. Это было пре­красно! Я начала заниматься музыкой в 7 лет, как и многие другие дети. Однако я прошла за два месяца то, на что у дру­гих детей уходило два года. Мои способности поразили педагогов и моих родителей, но я об этом тогда не подозре­вала.

Я помню только, что безум­но любила фортепиано с са­мого детства и очень рано на­чала сочинять музыку. К 10 или 11 годам я уже была так влюблена в джаз, что записала все соло Арт Тэйтума, Бада Па­уэлла, Ната "Кинг" Коула. Я знала все, что они играли, и играла сама под их пластин­ки. Года через два, когда мне было 12 лет, у меня в реперту­аре уже был солидный запас джазовых стандартов. Это бы­ло очень необычно, особенно для Бразилии в те годы.

Вы больше слушали пла­стинки или джазовых му­зыкантов в клубах?


Нет, нет, только пластинки. В те годы достать джазовые пластинки в Бразилии было не так-то легко. Их нельзя бы­ло ввозить. Мне повезло, что мой отец много путешество­вал и привозил их домой. Я росла в очень благоприят­ной среде, где всегда звучал джаз, и я слышала его больше, чем средний американский ребенок мог слышать дома. И это было здорово!

Когда мне было 12 лет, поч­ти 13, моя мама отвезла меня в самую лучшую музыкальную школу Бразилии. Школа нахо­дилась в Сан-Паулу. Меня при­няли туда, и моим педаго­гом стал Эмильтон Годой (Amilton Godoy). Я очень быс­тро прошла весь курс и окон­чила школу в 15 лет, а затем стала преподавать. Так что уже в таком юном возрасте я знала, кем хочу быть и что хо­чу делать. Сейчас, оглядыва­ясь назад, я понимаю, как это было замечательно: быть та­кой молодой и целеустрем­ленной и знать, чего ты хо­чешь в жизни. Это так трудно для молодежи — отвечать на вопросы: "Что вам нравится? Чем вы интересуетесь?"

В этом отношении мне по­везло. Моя жизнь была запол­нена занятиями и учебой. Я росла за инструментом, и это было счастьем. С ранних лет я играла классику, джаз, и музыку бразильских композиторов: я в равной степени овладела всеми этими стилями, У меня классическое образование, но я не собиралась быть классической пианисткой. В том возрасте у меня была цель — изучить классическую музыку, добиться техни- 1ческого совершенства и кра­сивого звука, чтобы быть способной воплотить на инстру­менте свои собственные идеи, а не только идеи вели­ких композиторов, музыку которых я играла. Для форте­пиано написано так много хорошей музыки, что ее мож­но изучать бесконечно. Но на самом деле я всегда хотела быть джазовой пианисткой, ведь это — именно то, что мне нравилось. Я любила импро­визировать, любила создавать музыку спонтанно, а этого нет, когда исполняешь клас­сическую музыку. Я любила ее играть, но при этом ты всегда остаешься только ее частью, и единственная свобода при этом — твоя собственная ин­терпретация. Да, это очень интересно, но я-то любила творить сама!

И вы тогда же запели?

Нет. Это началось неожи­данно, в Бразилии, наверное. Возможно, когда я играла в клубах, то сначала напевала про себя. Но я никогда не фо­кусировала внимание на го­лосе, только на фортепиано, голос был всегда только до­полнением к моим записям и концертам. Иногда он казался мне нужной добавочной кра­ской или дополнительным эффектом, а иногда я исполь­зовала его просто для сопро­вождения партии фортепиа­но. Затем я однажды записала одну сольную песню на диск, просто так, ради интереса. И неожиданно мне это так по­нравилось, что я сказала себе: "Тебе хочется петь? Так пой на здоровье!" И постепенно я стала делать это все чаще и ча­ще.

Возможно, я забегу на­много вперед, но когда вы впервые приехали в Нью- Йорк?

Я впервые попала в Нью- Йорк в 1981 году. Когда я рас­сказываю кому-то о своем первом впечатлении от Нью- Йорка, все обычно смеются. Я говорю, что подумала тогда: "Какой приятный маленький город!", увидев пронумеро­ванные маленькие улицы. А я приехала из Сан-Паулу, кото­рый является огромной, раз­бросанной метрополией. Между ними такая разница! Здесь мне все казалось таким маленьким, аккуратным и удобным, поэтому он пока­зался мне прекрасным уют­ным маленьким городом, почти Диснейлендом. И по­этому он меня совсем не впе­чатлил. Но я тогда почти не знала английского, только на уровне школьного курса. Я приехала как туристка, поэто­му должна была сначала по­смотреть все, что положено в таких случаях, однако дальше произошло все то, что и долж­но было случиться. Вспоми­ная тот приезд, я вижу такие разрозненные чудесные кар­тинки, почти такие же, как ча­сти головоломки, которую только начинаешь собирать, пока не сложишь ее до конца, чтобы понять, что это такое. Действительно, так все и бы­ло, и это чудесная история. Я люблю ее вспоминать, потому что я на самом деле приехала сюда, не зная языка, не зная ни одного человека. Честно.

До этого в Париже я позна­комилась с Эдди Гомесом. Он услышал, как я играю, и дал мне свой телефон, но он в то время он постоянно гастро­лировал, так что я приехала в Нью-Йорк сама по себе и ни­кого не знала. Я специально не стала общаться с бразиль­цами, не потому, что я не люб­лю бразильскую музыку или бразильцев, просто я ин­стинктивно чувствовала, что не должна проявлять себя как бразильский музыкант. По­этому я никогда не встреча­лась с бразильцами. Они иг­рали в специальных клубах бразильскую музыку, а я тогда шла к тому, что всегда хотела делать и кем хотела стать — джазовой пианисткой. Ко­нечно, я играю и бразиль­скую музыку, но я всегда хоте­ла играть джаз. Я ходила в джазовые клубы и участвова­ла в нескольких джем-сейшнах, где меня заметили. Меня стали приглашать работать разные музыканты, такие как Боб Мо­зес, Джим Пеппер. Потом ме­ня пригласили в Steps Ahead, а это было совсем неплохо для бразильской пианистки. Я иг­рала с Mingus Dynasty Band, а затем создала группу с Рэнди Брекером, который является моим мужем уже много лет. Потом же пришло время на­чинать свою сольную карьеру.

В то время я подписала кон­тракты с Брюсом Ландволлом из Blue Note и японской сту­дией грамзаписи Denon на выпуск дисков. Именно тогда появился мой первый диск. Blue Note имела право на ти­ражирование и выпуск кассет, так что я сделала две первые записи с этими компаниями. С Blue Note — Illusions, с Denon — Crosscurrents. Оба первых диска были очень удачными, рецензии — про­сто фантастичными.

Когда вы начали гастро­лировать за пределами Нью-Йорка?


Где-то через шесть месяцев после приезда в этот город, приблизительно в 1982 годуя начала гастролировать со Steps Ahead. Мы бывали даже в Европе. Также я много гастро­лировала по Южной Америке с Toquinho и Vinicius de Moraes в 1978-80-х годах. Vinicius de Могаез был автором текстов песен Жобима, великим по­этом, большим дипломатом, человеком, на долю которого приходится половина успеха тех работ Жобима, слова для которых написал он. Он дей­ствительно великий поэт. По­ка не умер Vinicius, для меня было огромным удовольстви­ем работать с ними обоими. Когда я жила в Бразилии, то была очень тесно связана с людьми, играющими босса- нову. Так что я начала гастро­лировать именно с ними, но после переезда в Нью-Йорк, с 1982 года я начала гастроли­ровать по США и Европе. В Японию я впервые попала в 1985 году.

Можете ли вы поделить­ся со мной впечатлениями от публики в Южной Аме­рике, Европе и Японии? Чувствуете ли вы разницу между ними?


Да, конечно. Публика очень разная. У них у всех безуслов­но есть что-то общее, в основ­ном, это уважение к музыке. Это всегда чувствуется и все­гда выражается. Но выражает­ся по-разному, ведь публика выражает свои чувства по- разному. Например, я очень люблю играть в Европе. Там я чувствую себя на удивление уютно. Европейская публика настолько доброжелатель­ная, настолько следует за то­бой, что я чувствую необыч­ный прилив творческих сил. Они вдохновляют меня созда­вать что-то уникальное прямо на сцене. Некоторые мои са­мые интересные композиции появились именно на кон­цертах в Европе. И публика идет за тобой, удивляется вме­сте с тобой. Создается такая атмосфера, когда тебе легко творить, и ты остро чувству­ешь связь с публикой в этот момент. Что-то похожее на взаимную симпатию. Это здо­рово вдохновляет!

Бразилия? Я не могу не спросить: как вы решились за­дать мне этот вопрос? Меня же будут обвинять в пристра­стности! Ведь я не тот человек, которого надо спрашивать о бразильской публике. Конеч­но, меня там очень любят. Это очень музыкальная страна, и бразильцы — очень музы­кальный народ. Я с такой ра­достью там играю!

Как, впрочем, и в Японии мне очень нравится играть. Но публика воспринимает там музыку совсем по-друго- му. Мне кажется, что они сле­дуют за мной, как и европей­цы. Но японцы не позволяют себе во время выступления ни единого возгласа. Они бере­гут свою энергию до конца концерта, когда зал буквально взрывается восхищенными криками и аплодисментами. Они не хотят, чтобы концерт заканчивался, и вызывают те­бя на бис снова и снова. И пла­тят тебе очень чутким внима­нием. Я должна сказать, что видела очень много джазовых фанатов в Японии. Там очень любят джаз. Но я не могу не до­бавить, что бразильскую му­зыку они любят еще больше! Особенно босса-нову. Это просто поразительно: япон­ские слушатели очень чувст­вительны. Я это знаю и обсуж­дала со многими музыканта­ми. Нам всем кажется, что японцы особенно любят та­кую музыку, в которой откры­то выражаются чувства. Как они принимают такое! Навер­ное потому, что это нечто та­кое, что они сами не привык­ли выражать, а может быть, и редко нуждаются в этом. Но как их трогает это! В Японии я как-то играла в клубе Indigo Blues, с басистом Джеем Ан­дерсоном. Не помню точно, кто был ударником, то ли Джефф Хершфильд, то ли Бен Перовски, но думаю, что Бен. Я пела баллады, а они все очень проникновенные. Во время выступления я должна была исполнить одну вещь. Это баллада Let Me Go, очень красивая песня, мне всегда очень трудно удержаться от слез во время пения этой бал­лады. Я начала петь, и когда за­кончила, то знала, потому что... Вы сами знаете, и все му­зыканты подтвердят, что не всегда ты способен на откро­вение... Но на этот раз я дейст­вительно знала, что это было откровением. Я чувствовала это, когда закончила и посмо­трела на Джея. У него в глазах стояли слезы. Я сняла руки с клавиатуры — в зале стояла тишина. Я почувствовала за­мешательство, а Джей прижал контрабас к телу и начал хло­пать. Он единственный хло­пал в полной тишине. И тогда я осмелилась посмотреть на публику. Я не видела всех. Взгляд выхватил одно лицо. По щекам у этого человека текли слезы! Я начала играть следующую песню. Но когда мы закончили выступление, зрители не дали мне покинуть сцену! Я была вынуждена столько раз играть и петь на бис тогда! Я абсолютно увере­на, что когда я пела Let Me Go, они чувствовали то же, что и я, но внешне оставались спо­койными. Но между нами бы­ла настоящая связь. Разве это не чудо? Одно сердце трогает другие. Это выше слов. Выше языка. Но именно это меня интересует больше всего на свете...

Не могли бы вы немного рассказать о вашем зна­комстве с мистером Намеката из компании Тошиба?


Что ж, это человек, с кото­рым я постоянно сотрудни­чаю. Мы с ним большие друзья еще с 1989 года. 12 лет назад я записала для него диск "Пьесы Жобима". Надо сказать, что это была именно его очень удачная идея, а не моя. Идея этой пластинки принадлежит компании. Они спросили: "Как вам нравится эта идея?" А в то время я занималась под­готовкой записи чисто джазо­вого диска, играла джаз, и не­много засомневалась. Я по­просила дать мне время поду­мать, и стала копаться в пред­ложенном материале и в му­зыке Жобима. И чем дольше я это делала, тем больше эта идея увлекала меня. "Я собира­юсь это сделать! Мне нравит­ся эта идея!" Так появился этот диск. Тогда Жобим еще был жив. Я не из тех, кто стал отда­вать ему дань после его смер­ти. Я сделала это, когда он был еще жив., и отбирала матери­ал вместе с ним из тех вещей, которые он больше всего лю­бил. Все это произошло бла­годаря мистеру Намеката, это была прекрасно записанная пластинка. Затем Blue Note перепечатала ее в США. После этого я записала еще несколь­ко дисков с музыкой других бразильских композиторов, не только Жобима. Для мисте­ра Намеката я записала альбо­мы Paulistana и Fantasia, а по­том "Песни Жобима". Поэто­му эти четыре пластинки, вы­шедшие в Blue Note, на самом деле были сделаны для мисте­ра Намеката.

Вы сами пишете музыку. Влияют ли ваши гастроль­ные впечатления на то, что вы пишете?


Чаще всего я пишу музыку, когда нахожусь дома. В такие дни меня способно вдохно­вить что угодно. Музыка воз­никает из сиюминутных ве­щей: или я что-то вдруг увижу, или что-то случится рядом со мной, или возникает какое-то чувство, или это просто факт: "Прекрасно, я сделаю это, по­тому что оно уже возникло". Это как поэзия.

Но мы, музыканты, — от­крытые проводники. Мы за­ряжаемся от всего, что видим и слышим, и при такой чувст­вительности, какой обладают музыканты, такой восприим­чивости, наверное, всегда есть нечто, что мы привозим с гастролей. Мы синтезируем все, что с нами происходит. Но я не могу сказать, что на меня напрямую повлияло ка­кое-то место, где я бывала. Скорее, к этому подходит оп­ределение "ветром надуло". Просто вдруг что-то растет во мне, растет, растет, я говорю: "Ах!" и сажусь за инструмент. Это просто переполняет ме­ня. Но, разумеется, это может подспудно зреть во мне от разных впечатлений, в том числе и от гастрольных.

Беседовал Вейн ЗЭЙД
перевод Дины Курмангалиевой

Jazz-Квадрат, №2/2002