Анатолий Вапиров - вечный странник музыки

О Вапирове наши любители джаза знают до обидного мало. Молодежи он совсем не знаком, а старшее поколение (за исключением, наверное, ленинградцев) запомнило его в основном как неутомимого новоджазового экспериментатора. Однако авангардизм в советском джазе, породив несколько почти культовых фигур (Ганелин-Тарасов-Чекасин, Владимир Резицкий и некоторые другие), так и не стал более или менее массовым искусством, как в Европе. Получается парадоксальная картина: наши музыканты-экспериментаторы получают очень горячий прием на Западе, а здесь их знают и даже почитают, но, откровенно говоря, слушают мало.

Анатолий Вапиров начинал играть в 60–е годы в Ленинграде, а сейчас вот уже около десяти лет живет и работает в Болгарии, в небольшом курортном городе Варна. Почему именно в Болгарии? Наверное, все же национальные корни сыграли свою роль, ведь особенно сильно их человек ощущает с возрастом. Анатолий постоянно стремился к поиску новых выразительных средств в джазе, новой тематики, новых форм. Он одним из первых у нас решился на создание монументальных, почти симфонических по своему построению джазовых пьес — в 1977 году появилась его "Славянская мистерия", которая вышла на пластинке и принесла саксофонисту и композитору первую всесоюзную известность.

Он также в конце 70–х "выводил в мир" джаза Сергея Курехина, имя которого широкая публика сейчас знает гораздо лучше, чем его учителя, преподавал класс саксофона в Ленинградской консерватории, сочинял джаз для саксофона со струнным квартетом (как видите, это вовсе не только современное веяние) и одним из первых не только в советском, но и в европейском джазе начал строить свои композиции целиком на основе переосмысленного и трансформированного фольклора разных народов. Тогда это многими воспринималось как оригинальный прием, а сейчас мы видим, что подобным путем развивается почти весь авангард и даже часть мейнстрима.

Последние несколько лет Вапиров организует летний джазовый фестиваль в Варне, куда собирает со всей Европы музыкантов, играющих интересный нестандартный джаз, сам ездит по различным, в основном авангардным, фестивалям. Его авторитет в европейском джазе очень высок, достаточно сказать, что глава известнейшей французской фирмы "Selmer", выпускающей, наверное, лучшие в мире саксофоны, услышав игру Анатолия, самолично подарил ему два (!) инструмента. На сегодняшний день Вапировым выпущено уже около сорока компакт–дисков, виниловых пластинок и кассет.

Жаль, что Россия и Беларусь видят и слышат сейчас его очень редко. За последние семь лет он приезжал только на Новосибирский фестиваль "Интер Джаз" и последний питерский фест "SKIF–3", посвященный памяти С.Курехина. Но вот осенью 1998 года благодаря стараниям минской группы "Камерата" Анатолий после очень долгого перерыва приехал на фестиваль в Минск, где блестяще сыграл дуэтом с не менее оригинальным пианистом Юрием Кузнецовым. Предлагаем вам фрагменты разговора, который состоялся непосредственно перед его первым концертом.

— Анатолий, скажите, когда же Вы все–таки последний раз были в Минске?

— В 1979 году. Я это вспомнил недавно, когда был на фестивале Курехина в Ленинграде и видел там выставку своих афиш — оттуда такая точная дата.

— Известно, что вы выводили в джазовый мир Курехина поначалу как пианиста. А с чего это, собственно, начиналось?

— С музыкального училища — дирижерско–хорового отделения. Ему трудно приходилось во всех учебных заведениях (музыкальных. — Пр. ред.) — это обязательное посещение лекций, да еще непременный тогда марксизм–ленинизм, — короче, он почти нигде не удерживался больше года, в Институте культуры, например. У меня в это время был проект "Славянская мистерия" с Дэниэлом Мартином, американским барабанщиком. Мы в 1977 году ездили с ним в Новосибирск на фестиваль, а когда вернулись, записались на пластинку. Сергей появился именно тогда — он был на всех наших записях, слушал, очень хотел играть. Через год, когда я начал собирать квартет, я его взял в свой состав (с В.Брусиловским. — Пр. ред.).

В 1978 году мы сделали первую запись. Кстати, сейчас издана кассета с этой записью, она называется "Ритуал", получился как бы проект его памяти (см. рецензию в #11–12, 1998. — Пр. ред.). Первый фестиваль в Ленинграде в 1978 году, где Сергей принял участие, в ДК Горького, был для него очень успешным, зал не хотел нас отпускать. Он был очень эмоциональным человеком, переживал этот успех, да и все последующие, необычайно остро, его болезнь сердца, наверное, была связана с этим.

— Скажите, старые ваши записи для Вас что–то значат сейчас? Это целиком пройденный этап или что–то продолжается на их основе?

— Вообще, как говорят все композиторы, основное произведение — это то, которое еще не написано. И у меня так же. Я совсем не слушаю свои старые вещи, да и вся природа моего творчества в постоянном поиске нового, все, что я делаю, должно отличаться от написанного и сыгранного ранее. Я не хочу быть похожим на прежнего себя, повторяться хоть в чем–то. Сейчас я много записываю чисто концертных дисков на фестивалях. У меня сложилась такая традиция — все фестивали я заканчиваю своими сборными проектами. Три года назад это был международный биг–бэнд, где играли музыканты со всей Европы. Из тех, кто известен в России и Беларуси, там были Пятрас Вишняускас, Витас Лабутис, Даниэлюс Праспаляускас, Александр Пищиков, Саша Фишер...

— Это не постоянный проект?

— Нет, я его собирал специально для фестиваля. У меня на компьютере было заготовлено около 20 аранжировок, а для концерта я оставил только небольшую часть. Так приходится работать все время — процесс выбора, то есть что же должно выйти на последнем этапе, очень важен, я щепетильно отношусь к отбору репертуара.

— С кем Вы выступаете в последнее время?

— С разными музыкантами. На фестивале в Лейпциге (в октябре 1998 г. — Пр. ред.) я буду играть с румынским пианистом Гари Таветяном, Энвером Измайловым, Володей Волковым и еще одним болгарским перкуссионистом. С Таветяном, кстати, у нас недавно вышел первый диск...

— Вот Вы упомянули Энвера Измайлова. Как Вы относитесь к утверждению, услышанному мной от московских критиков, что он не совсем джазовый музыкант? То есть многие считают, что он не импровизирует, играет строго по расписанным аранжировкам и исполняет их совершенно одинаково на каждом концерте?

— То, что он обычно играет свою, выученную заранее музыку — несомненно. Но у меня он играл в балканском проекте сочинения, написанные мной, и при этом прекрасно импровизировал, более того, он изумительный гитарный стилист, достаточно сказать, что ему не составляет труда, помимо собственной манеры, сыграть, скажем, как Скофилд, как Мэтини, да как угодно — это все у него внутри. Причем это не имитация — он прежде всего играет себя, то, что он любит.

А в отношении того, что он не джазовый гитарист... Я считаю, что для человека с узким кругозором джаз — это такой же узкий мирок, американский как правило. А для человека с богатой культурой джаз — это море, океан. Да, Энвер на своих концертах и не играет американский джаз — и не надо. Это если у тебя нечего сказать своего, тогда можно заниматься копированием.

— То есть Вы считаете, что американский мэйнстрим, пусть даже классный, — тупиковая ветвь, или же он все–таки развивается?

— Все зависит от степени таланта. Рано или поздно все проходят такой период — копируют соло, заучивают, пытаются делать свои вариации. Мало кто из джазменов этим никогда не занимался. Кстати, подобным образом учат джазу и в самом знаменитом колледже Беркли в Америке. Тут все зависит от твоего таланта импровизатора. Это на самом деле одно и то же — настоящий композитор всегда импровизирует. И вот, если у джазмена есть талант, то вскоре от простого копирования ему станет скучно... Он должен начать играть свою музыку.

— Самое смешное (и грустное) ведь заключается в том, что зрителю нравится копирование лучших образцов. Один и тот же слушатель часто воспринимает уже знакомые, наигранные мелодии с не меньшим энтузиазмом, чем что–то новое и яркое. Значит, любое, самое узкое и неразвивающееся направление все же не является тупиковым, как иногда говорят о творчестве У. Марсалиса?

— Марсалис, прежде всего, — личность. И здесь неважно, имеет ли его направление какое–то будущее — это спрогнозировать вообще невозможно, тут у каждого свое мнение. Я, например, считаю, что в XXI веке джаз обязательно будет связан с аутентичным фольклором, остальное останется в джазовом музее. Я никому не хочу навязывать свое мнение, пройдет время, посмотрим... А все же главное — не стиль, а личность, которая его представляет.

В 1967 году на фестивале в Таллинне на пресс–конференции у Виллиса Коновери спросили: "Как вы относитесь к советскому джазу?" Он сказал: "Для меня не существует американского, советского или европейского джаза. Есть музыка Майлса Дэйвиса, Колтрэйна, Паркера и т.д. То есть джаз личности". Еще тогда, больше 30 лет назад, оказывается, была высказана такая почти крамольная мысль, и кем — явным апологетом американской музыки. Для нас всех это было просто откровением, а я для себя тогда сделал вывод, что слова "американский" и "джазовый" — уже не синонимы.

— Как Вы относитесь к абсолютно свободному, спонтанному, чисто импровизационному джазу, не подготовленному заранее?

— А я и играю такую музыку. Вообще–то, я понимаю, что Вы имеете в виду. Дело не в самой спонтанности, а в степени агрессивности импровизатора. Европейский и в особенности английский авангард очень агрессивен. Ивэн Паркер, Барри Гай, Пол Разерфорд и другие прекрасные музыканты играют очень жестко, с предельной агрессивностью, и это не всегда хорошо — они просто выплескивают то, что накопилось в душе, на головы слушателей. То есть это уже социология такая: чистые эмоции, которых не хватает в жизни, выходят на концерте. Я же стремлюсь к лиричному стилю, который более свойствен славянским народностям — это видно и по фольклору.

— Вы не любите агрессивной музыки?

— Понимаете, в их музыке агрессия, напор — от начала и до конца. Говорят, что это — поток сознания, колоссальная передача энергии. Да, энергия идет, но она утомляет очень быстро, и становится неинтересно. Должно быть что–то еще. Но я не собираюсь как–то умалять тех музыкантов, кого я упомянул, а Ивэна Паркера я вообще считаю одним из лучших европейских саксофонистов...

— Каково в таком случае Ваше кредо в музыке?

— С годами я пришел к совершенно четкому определению импровизации. Она — это мгновенное сочинение мелодии и затем ее развитие. Тот, кто не сочиняет мелодию в момент импровизации, а просто изливает свою эмоцию, не убеждает. У меня с Юрой Кузнецовым часто случалось так, что в нашей спонтанной совместной музыке возникала чистая мелодия, которая впоследствии становилась хитом, и я ее даже аранжировал для большого оркестра.

— А все–таки, есть ли у Вас сейчас какой–то постоянный состав?

— Нет, я работаю одновременно в нескольких меняющихся проектах. Один — с Юрой Кузнецовым, другой — саксофонный квартет с Лабутисом, Вишняускасом и итальянцем Джанни Джеббиа, потом с Гари Таветяном, а еще есть чисто болгарское трио "Fairy–Tale" с флейтой и болгарским барабаном (тупан), на котором играют пальцами с двух сторон (см. рецензию на их альбом в этом номере. — Пр. ред.).

— Вы гастролируете в основном по Европе?

— Да, правда, был пару раз и в Америке, но в Европе совсем другая музыкальная жизнь. Я ведь езжу по небольшим фестивалям в провинциальных крошечных городах, где и делается вся новая оригинальная музыка. Туда съезжается на это время приличное количество слушателей, в том числе и из соседних стран. А большие коммерческие фестивали — это зачастую просто неинтересно.

— Расскажите немного о Вашем фестивале "Варненское лето".

— Ну, сам фестиваль, просто музыкальный, а не джазовый, — старейший в Европе. Семь лет назад пришло новое руководство и решило изменить концепцию и сделать как бы фестиваль фестивалей — классический музыкальный, фольклорный, балетный, театральный, ну и джазовый. Хотя я не приглашаю туда большинство традиционных музыкантов и коллективов из Софии, да и им самим у нас было бы неинтересно. Все–таки авангард в Болгарии находится в абсолютном меньшинстве по отношении к мейнстриму. На нашем фестивале играют многие молодые ребята, которым я предлагаю сделать специальные оригинальные проекты. Приезжают к нам и интересные нестандартные музыканты и коллективы из стран СНГ, такие, как Энвер Измайлов, ваша "Камерата", Юрий Кузнецов, "Тригон", дуэт Гайворонский–Волков. Конечно, были и гости с Запада: Мэл Уолдрун, Альберт Мангельсдорф, Ивэн Паркер, Пол Литтон и другие.

— Вы много ездите по концертам и фестивалям, скажите, джазовая публика сейчас — какая она? Везде одинаковая или все же разная?

— До последнего концерта в Петербурге я считал, что она одинаковая, то есть, если музыка интересная, то она и в Германии, и в России принимается одинаково. Но вот на этом фестивале ("SKIF–3") я получил очень странный прием. Может быть, публика курехинская перестала уже авангардный джаз воспринимать? Отзывы я получил очень хорошие, но вот зрители... Правда, другая музыка на фестивале была, действительно, сумасшедшая.

Иногда со мной случались совершенно невероятные истории. В 1985 году на фестивале в Улан–Удэ (!) мы представили исключительно авангардный проект с двумя хорами — русским и бурятским. Музыка была очень сложная, но прием — просто фантастическим. Битком набитые залы и полное понимание того, что происходит на сцене — и это при том, что абсолютное большинство зрителей слушало такой джаз впервые в жизни. Так что порой происходят совершенно необъяснимые вещи...

— Когда было легче играть импровизационный спонтанный джаз — раньше или теперь?

— Вообще–то, всегда было трудно играть, потому что нелегко найти партнера. Сейчас играть интереснее, потому что на первый план выходит полистилистика, даже эклектика, и публика уже к этому всему привыкла. Хотя, с другой стороны, раньше авангард воспринимался горячее, так как это было внове, изливался такой поток сознания... Сейчас, когда я заставляю публику думать, сопереживать, уходить в себя, она стала серьезнее и не так экспрессивно воспринимает. Конечно, авангард — не популярная музыка, он все же обращен к интеллектуалам. Всякому джазу — свое место.

— И последний, может быть, немного провокационный вопрос. Вы говорили, что не обращаетесь к своим старым записям. А какую музыку Вы сейчас вообще слушаете?

— Скажу честно и откровенно, я не слушаю почти ничего. Во–первых, нет времени, потому что я провожу целые дни за компьютером — занимаюсь композиторской работой. А во–вторых, кумиров и предпочтений у меня давно нет: мне не нужно вдохновляться, слушая других музыкантов. Ну, конечно, приходится слушать кассеты, которые приходят к фестивалю — я это делаю в машине. И еще иногда хожу на симфонические концерты — услышать что–то серьезное, глобальное. А так — я живу настоящим, а не прошлым.

Евгений ДОЛГИХ

фото Сергея ШАРУБЫ