Charlie Parker - Полет продолжается

"...его музыка — утверж­дение всего земного, а не бегство от него. Он ни от чего не бежит, он курит марихуану не для забве­ния жизни, как другие пропащие людишки; он играет на саксофоне не для того, чтобы пря­таться за оградой звуков; он проводит недели в одиночках психиатричес­ких клиник не для того, чтобы спасаться там от всяких давлений, кото­рым он не в силах проти­востоять. В музыке Джон­ни желание всегда засло­няет наслаждение и от­брасывает его, потому" что желание заставляет идти вперед, искать, заранее отметая "легкие победы" традиционного джаза"
Хулио Кортасар. "Преследователь"


Количество легенд об этом человеке явно превышает все мыслимые пределы, и сегодня разобраться в том, где истина, а где выдумка, не так-то про­сто. Да, наверное, и не нужно. Не хочется еще раз копаться в деталях его биографии, срав­нивать версии, находить правдоподобные объясне­ния... Пусть миф становится правдой, неважно, что там бы­ло на самом деле; вот и рас­сказ Кортасара добавил не­сколько ярких, хоть и не обя­зательно существовавших штрихов к этому портрету, Интересно другое. И совре­менники, и потомки — все считали его гением, и вполне справедливо, но и те, и другие почему-то упрямо отказывали ему в праве оценивать самого себя: Мол, иrpaeт-то он как бог. но, беда какая, не всегда соображает, что он там та­кого наиграл, вот и выпендри­вается потом, кричит, что то это ему не нравится, то другое не нравится, требует уничто­жить запись или по крайней мере не выпускать ее в свет...

Странно, но почему широ­кая публика и критика(да и другие джазмены в том числе) не желают признавать, что музыканту или его продюсеру все же виднее, которая его за­пись получилась лучше, а ко­торая хуже? Два ярчайших примера — большие концер­ты Эллингтона и записи Чар­ли Паркера со струнными.

Дюк, как известно, считал ор­кестровые сюиты своим глав­ным композиторским делом, частенько встречал огромное непонимание, но теперь-то мы видим, что он был глубоко прав. А вот с Пташкой и до сих пор, по-моему, не разобра­лись. Большинство упрямо именует его записи с симфо­ническим оркестром "ком­мерческими", "сладкими", "примитивными". Однако по­чему же сам Паркер так гор­дился ими, а до того с таким трудом уговаривал Норма­на Гранца на продюсерство этих проектов?

У Чарли был, по свидетельству всех его знакомых, не только абсолютный слух, но и безу­пречный, при­чем очень со­временный вкус — он заслушивался Стравинским, Хиндеми­том, Чарльзом Айвзом, пытал­ся учиться у современных ему академических модернист­ских композиторов (таких, как Эдгар Варез и Стефан Вольпе), а что касается джаза, то ценил равно и Дюка Эл­лингтона, и Арта Тейтума, и Ленни Тристано — для него главным критерием был лич­ный талант и оригинальность мышления, а не стиль. Да, Пташка был основным изоб­ретателем бибопа, но он был бы в любом случае изобрета­телем чего угодно, если бы не был музыкантом — его мяту­щаяся натура просто не поз­воляла ему копировать что бы то ни было. И наркотики, и по­стоянные безумные эскапа­ды, и бесчисленные женщины — все оттуда же, от неуемной страсти к жизни и от желания испытать все, ну абсолютно все, что только можно.

Сумасшедшая музыка Пар­кера исходила вовсе не из стремления "избавить джаз от однообразия и заигранных мотивов свинга", как пишет масса образованных крити­ков (иначе он бы не заслуши­вался ни Ходжесом, ни Эрлом Хайнсом) — это было неосо­знанное самовыражение ге­ния, который всю свою изло­манную, раздерганную, но цельную в этой непоследова­тельности натуру выплеснул в звуках, таких же изломанных, но не менее цельных. Бибоп Пташки — музыка сверхэмоциональная, выстраданная и ни в коем случае не выстроен­ная, как у большинства его подражателей, его пьесы — это чаще всего комок нервов, распутываемый в бешеном темпе и выплескивающийся из доломанного, существую­щего на последнем издыха­нии саксофона. Но порой у него наступали просветле­ния, когда хотелось гармо­нии, умиротворения, ясности чувств. Вот тогда-то и родился замысел исполнить джазовые стандарты с аккомпанемен­том струнной группы.

А ведь все эти несколько де­сятков музыкантов нужны бы­ли только для того, чтобы от­тенить и подчеркнуть по-настоящему изысканное мас­терство Чарли — таким его больше никто нигде не слы­шал. Идеальные условия — квалифицированная мягкая звуковая подкладка под его альт и отсутствие конфликт­ной ситуации, в которую заго­няли друг друга соревнующи­еся на сцене импровизаторы, — способствовали тому, что Пташка исполнил "заигран­ные" стандарты одновремен­но с боповской энергией и с непревзойденным лиризмом. Можно понять его гордость — он сумел вырваться, хоть не­надолго, из заколдованного круга бешеных страстей и по­казал, что и в исполнении просто красивой музыки ему тоже почти не было равных. Саксофонные соло этих аль­бомов можно слушать до бес­конечности — они душевны, человечны, ни капельки не слезливы и не расслабленны и предельно изобретательны в своей простоте.

Увы, пуристы от любого ро­да джаза непременно хотят быть святее Папы Римского и вместе с водой упрямо выпле­скивают ребенка. Господа, Чарли Паркер не был филосо­фом, как в рассказе Кортаса­ра, но он не был и примитив­ным соревнователем, стремя­щимся всех "сдуть" со сцены своим альтом. Он был страш­но одинок как в музыке, так и в жизни, но это его не озлобило — Пташка оставался боль­шим, капризным донельзя, но добрым и отзывчивым ребен­ком. Наркотики и выпивка уводили его от одной реаль­ности, где были проблемы и непонимание, но не от другой — от музыки он не удалялся никогда. Вообще Паркер представлял собой довольно странный тип наркомана — энергичного, живого, сделав­шего для джаза так много, что и десятой доли было бы доста­точно, чтобы войти в исто­рию. А что касается собствен­но интересных историй, ко­торых с ним случалось мно­жество, так вот вам парочка из них.

Во время войны, когда были трудности с наймом прилич­ной квартиры, Диззи Гиллес­пи все же удалось найти не очень дорогие, но достаточно престижные апартаменты. Во избежание жалоб соседей он исключил домашние упраж­нения на трубе и занимался музыкой только в студии и в клубе. Но однажды в три часа ночи раздается звонок в его дверь. Диззи приоткрывает ее, держа на цепочке, а там стоит Пташка с саксофоном в руке.

— Открой, Диз, я кое-что придумал, и ты обязательно должен услышать...

Дело в том, что Гкллеспи ре­гулярно записывал за Парке­ра придуманные им мелодии, когда у того самого не хватало на это терпения.

— Ну не сейчас, — умоляет Диззи. — Приходи утром, и я послушаю.
— Нет! — вопит Чарли.—Ут­ром я могу забыть, мне это только что пришло в голову, впусти меня!

Из спальни доносится крик жены Гйллеспи: "Выгоняй его и иди спать!". Он послушно, но виновато захлопывает дверь перед носом у Паркера, но тот берет мундштук в рот и играет, стоя на лестничной площадке. А Диззи... хватает карандаш и записывает ноты прямо на двери, чтобы утром переписать их на бумагу.

Еще одну историю расска­зывал Джеки Маклин, кото­рый одно время играл у Пташ­ки: "Чарли имел обыкновение запускать руку к кому-нибудь в карман. Когда он проделал это со мной в первый раз, у ме­ня в кармане было шесть дол­ларов. Он взял себе четыре и спросил: "Тебе хватит на сего­дня двух баксов?". Один мой знакомый, который присут­ствовал при этом, просто обалдел. Ну а я ответил, что, мол, хватит. Когда в следую­щий раз Паркер засунул руку в мой карман, я был на нуле и еще так подумал, что "граби­теля" ждет неприятный сюр­приз. Но оказалось, что он, на­оборот, положил мне в кар­ман десять долларов! Такой уж это был человек, и он вытво­рял подобные шутки со мно­гими музыкантами. Вы никог­да не могли быть уверены, по­ложит ли он вам что-нибудь в карман или заберет из него".

С Пташкой и после его смерти продолжали и про­должают приключаться исто­рии. В 1990 году, после выхода в свет фильма Клинта Иствуда о Паркере "The Bird", Рэд Род­ни, который играл в нем одну из ролей, как-то был атакован журналисткой из провинци­альной американской газеты в штате Небраска. Она весьма подробно расспросила Рэда о его жизни, когда он родился, когда научился играть, что он ест на завтрак и прочую по­добную чепуху, а в конце раз­говора скромно поблагода­рила его и сказала: "Мистер Родни, если вам нетрудно, дайте мне домашний телефон мистера Чарльза Паркера...".

Ну что тут скажешь, его му­зыка ведь и впрямь жива, а значит, жив и он сам в нашей памяти — неукротимый и мя­тежный, со своим сто раз пе­резаложенным в ломбарде саксом, из которого он выду­вал то ли джаз, то ли собствен­ную жизнь...

Евгений ДОЛГИХ

Jazz-Квадрат, №5/2002