Юрий Кузнецов - Романтик с 50-летним стажем

Пианист, клавишник и композитор Кузнецов Юрий Анатольевич родился 11 июля 1953 года в Одессе (Украина). Окончил школу им. Столярского и Одесскую консерваторию по классу фортепиано. С 1979 по 1993 год вел в Одесской консерватории класс импровизации. По опросам критиков и журналистов, не раз признавался ведущим пианистом СССР.

В 1973 году начал активную концертную деятельность; за последние тридцать лет неоднократно принимал участие в более чем тридцати джаз- фестивалях по всему миру. Выступал с сольными программами, в дуэтах и ансамблях со звездами советского и мирового джаза: Владимиром Чекасиным, Витасом Лабутисом, Владимиром Тарасовым, Вячеславом Гайворонским, Владимиром Волковым, Игорем Брилем, Валентиной Пономаревой, Сергеем Манукяном, Алексеем Козловым, Игорем Бутманом, Анатолием Вапировым, Романом Кунсманом, Нэдом Ротенбергом, Дениз Перье и др.

Юрий Кузнецов — автор музыки к теле- и кинофильмам, среди которых "Грешник" (совместно с Алексеем Козловым) и "Такси-блюз" (в соавторстве с Владимиром Чекасиным). Лауреат специального приза Пола Маккартни за лучшее исполнение песни 'Yesterday".

В 1997 г. Юрий Кузнецов организовал и возглавил одесский "Клуб Высокой Музыки", в рамках которого регулярно проводятся концерты и мини-фестивали. С 2000 года — музыкальный руководитель Международного джазового фестиваля "Джаз-Карнавал в Одессе".

Все расспросы вроде "Что вы хотели сказать своей музыкой?" сами музыканты относят к разряду "вопросов без ответа". Их и задавать не стоит: ответ — в музыке, ею все сказано. А уж понимать или не понимать, трактовать и делать выводы — удел слушателя.

Но есть все же один ключ к разгадке шифра музыки каждого творца — это история его жизни. Вот где надо искать ответы на все вопросы! Нет, я не имею в виду сухую биографию, говорящую лишь цифрами и фактами. История жизни — это прожитые радости и трагедии, яркие и болезненные воспоминания, сама судьба человека.

История жизни одесского пианиста Юрия Кузнецова похожа на его музыку: в ней от смешного до грустного — один аккорд,' она так же спонтанна и непредсказуема в своих поворотах, так же неординарна и местами гениальна.

Я давно мечтала разговорить Юрия на "жизненную тему". Случай и повод представились летом 2003 года: Юрию Кузнецову исполнилось 50 лет...

Малый интернационал


Юрий, что в вас проснулось раньше — талант сочинителя или исполнителя?

Только не исполнителя! По­мню, на вступительном экза­мене в школу имени Столяр­ского я наотрез отказался петь. Потому что был очень застен­чивый, а во-вторых, на экзаме­не меня буквально заставили отвечать на вопрос: "Кем ты хо­чешь быть?" И вместо поло­женного: "Музыкантом", я вы­палил: "Шофером!" Тут же по­лучил "тройку" по эмоциональ­ности — и в музыкальную шко­лу с первого раза не поступил... Что касается сочинительства... Дома, когда мне родители ку­пили пианино, я сам подбирал на слух и играл одним пальцем "Подмосковные вечера". Надо сказать, что мой папа записы­вал на старый магнитофон все мои выступления. Помню, по­сле официальных экзаменов у меня начинался самый страш­ный экзамен дома: папа щелкал над моим ухом пальцами: это означало, что включен старый бобинный магнитофон, и я всю школьную программу должен был сыграть на пленку. Однаж­ды, уже будучи взрослым, я по­ставил домашнюю запись и ус­лышал, как я играю "Солнеч­ный круг, небо вокруг..." в деся­тилетнем, кажется, возрасте. Это было отвратительно! Я иг­рал все время одну ноту, как будто гармония не меняется, и в басу у меня была одна нота, я тупо играл один аккорд. Я ни­когда не думал, что так плохо подбирал на слух! Как будто я был глухой! Это было страш­ное для меня открытие.

Каким был ваш первый ин­струмент?

Поначалу папа купил мне ог­ромный аккордеон "Weltmeister", который был на­столько неподъемным для ме­ня, что так и простоял в шкафу. Но клавиши аккордеона мне сразу понравились — они бы­ли как у настоящего пианино. В то время блистал Ван Клиберн своим исполнением "Первого концерта Чайков­ского". Я бредил Ван Клиберном: мне нравилась его шеве­люра, его раскованное поведе­ние. И во время трансляций концерта Ван Клиберна я уса­живался за папин письменный стол и, воображая, что я — пи­анист, играл как на рояле, сту­ча пальцами по столу. Когда родители в очередной раз за­стукали меня за этим заняти­ем, они купили мне рыжее пи­анино "Украина" одесского за­вода. Позднее папа с мамой ку­пили нам с сестрой Таней, ко­торая тоже занималась музы­кой, рояль "Беккер", а потом и "Блютнер". Так что у меня в од­ной комнате было два рояля, на которых мы с сестрой игра­ли концерты в четыре руки. Сейчас этот "Блютнер" стоит дома: я на нем не играю по­следние 15 лет, он даже не на­строенный — это память о ро­дителях. А "Беккер" хранится дома у сестры. Она окончила музыкальную школу и консер­ваторию, занималась вокалом, пела эстрадную и околоджазовую музыку, потом сорвала го­лос и все забросила. Из нее по­лучилась неплохая мама для ее сына Толика.

Кем были ваши родители?


Моя мама была оперной пе­вицей (колоратурное сопрано). Она пела в одесском Опер­ном театре. У мамы было блес­тящее профессиональное бу­дущее. Но когда родилась моя младшая сестра, мама бросила все и стала домохозяйкой, что­бы растить нас, не отдавая в детский сад. Потому что свою первую дочь, мою старшую се­стричку, родители, будучи бедными студентами послево­енных годов, потеряли в два годика, не уберегли... Поэтому решили: папа — работает, ма­ма — растит детей. Я считаю, что мама совершила подвиг ради нас.

Папа у меня был ученый, он разрабатывал системы охлаж­дения для космических кораб­лей и сталеплавильных заво­дов, изучал низкие температу­ры, космический холод. А еще он был сыном врага народа. Его отец, мой дедушка, был секре­тарем обкома партии: в 1937 го­ду его репрессировали, а реа­билитировали в 1955 году, ког­да мне было два года. До сих пор, как фамильная реликвия, дома у сестры хранится письмо Хрущева о его помиловании.

Дед мой по отцовской ли­нии, революционный коман­дир, был незаконнорожден­ным сыном от турка и родился во время русско-турецкой войны. Куда девался тот турок — неизвестно, но когда моя прабабушка родила сына, ее отец дал ему свою фамилию Кузнецов и воспитал. С тех пор во мне течет две крови — русская и турецкая. Малый интернационал!

Рояль для великих


— О том, что джаз — это джаз, я узнал довольно поздно, то ли в 11 классе школы, то ли на первом курсе консервато­рии. Я сам подбирал себе на пианино музыку Тома Джон­са, играл репертуар оркестра Поля Мориа. Однажды мой старший товарищ принес две пластинки, Modern Jazz Quar­tet и Дейва Брубека и сказал: "Возьми, послушай — это на­зывается джаз!" Я был в пол­ном восторге! Музыка меня словно разбудила! Безумные цены были в то время на такие пластинки, но вскоре я стал обладателем записей Оскара Питерсона и Билла Эванса начал подбирать их музыку на рояле. В консерватории и в школе мое увлечение подби­ранием музыки на слух счита­лось хулиганством. Разве что статью не паяли! И где бы ин­струмент ни ломался, значит, Кузнецов своим джазом сло­мал! Джаз играют, как и клас­сику, как Шопена. Современ­ную классическую музыку не­обходимо играть даже более жестко, чем джаз! Но почему-то от слова "джаз" у всех пер­шило в горле, и если инстру­мент ломался, то только от джаза! Так было, когда в Москву приехал Оскар Питерсон, и ему сказали: "Мы хороший ро­яль даем только великим му­зыкантам". До сйх пор это убеждение сидит в подсозна­нии "старой гвардии": если му­зыкант играет джаз, значит, хороший инструмент ему не стоит давать — он его разо­бьет. Три или четыре года на­зад эта история повторилась, когда в одесской филармонии появился новый рояль, и я по­считал совершенно естествен­ным играть на нем. Я написал на афише своего концерта: Впервые на новом рояле!". Поднялась такая паника, та­ким "совком" вдруг потянуло! "Что он себе позволяет! Это новый рояль — на нем только Шопена играть!"... Нет роялей для Шопена, Шостаковича или Баха. Есть рояли для музыки!

Когда позднее у меня был за­явлен совместный концерт с болгарским саксофонистом Анатолием Вапировым и сим­фоническим оркестром, я ре­шил идти ва-банк и играть на старом, плохом рояле. Тогда мне из филармонии сами по­звонили и спросили: "Не хоти­те ли сыграть этот концерт на новом рояле?"

Случалось ли в вашей жизни увлечение другими инстру­ментами? Или вы "однолюб"?


Как-то я начал собирать раз­ные музыкальные инструмен­ты, хотя играть на них не умел: продольные и индийские флейты из тростника, перкус­сию разную — трещотки, сви­стки. Очень часто я использо­вал все это в концертах. Ино­гда даже играл на тромбоне: хотя не умел. Но у меня полу­чалось очень хорошо выдувать звук. (Смеется.) А в другой раз я играл на баяне, чего тоже не умею делать: у меня было деся­тиминутное соло — я просто тянул меха, а они ревели.

Одно время я хотел серьез­но научиться играть на саксо­фоне. Но то ли лень меня побе­дила, то ли убеждение, что уже поздно чему-то учиться, то ли времени не было — так моя мечта играть на саксофоне и умерла...

А петь вы пробовали?

Я все время пою. И меня все время спрашивают, почему я не пою. Не знаю. Я с детства стеснялся петь, хотя я владею скэтом, импровизировать умею. Даже учу этому вокали­стов. Моя музыкальная школа, та, которую я прошел сам, очень зависела от моего внут­реннего понимания задачи. И я интуитивно всю жизнь све­рялся со своим голосом, когда учил себя сам. Этот естествен­ный инструмент у меня хоро­шо развит. Многие професси­ональные джазмены в жизни не сделают голосом то, что я могу сделать! Но английского языка я не знаю, учить слова песен мне лень — я не знаю, пожалуй, ни одной песни, ни одного куплета от начала до конца. Хотя бы один! Со слова­ми я как-то не дружу, не запо­минаются они у меня. Не знаю даже слов гимна Украины, признаюсь. Может быть пото­му, что в шесть утра давно не встаю...

Звуки с неба


У вас есть архив ваших запи­сей?


Очень поверхностный. Луч­шую мою запись украли, так скажу. Самое обидное, что она, может быть, где-то и вы­шла, но под другим именем. Мы записывались как-то но­чью в Большом зале москов­ской консерватории. Как сей­час помню эту ночь, этот зал с удивительной акустикой, это эхо звуков. Рояль "Стейнвей" мне тогда настраивал настрой­щик Эмиля Гилельса, который сказал мне: "Смотрю я на ваши руки: да, вы берете как Миля Гилельс. Вы достаете этот звук до конца! Я же настраиваю ро­яль и знаю, КАК он должен звучать". Я очень ценю эти слова...

Или вот еще: однажды, где- то в конце 80-х, у меня был кон­церт в Евпатории, на котором я играл какой-то безумный авангард. Я ухожу уже и в ко­ридоре сталкиваюсь с седыми старенькими тетечками-гардеробщицами. Одна говорит мне: "Деточка, ваш концерт — это было мое второе потрясе­ние в жизни! — А какое было первым? — В этом зале, деточ­ка, выступал Федор Шаляпин, и я была на том концерте!" Мне было так странно слы­шать этот комплимент от жен­щины, которой было под сто лет. Потому что в тот вечер я играл не какие-то сладенькие слюни, а чистой воды аван­гард, музыку разбитой судьбы. И это второй комплимент в мо­ей жизни, который меня по­тряс. И я не думаю, что это бы­ли просто брошенные слова...

Возвращаясь к вопросу о за­писях... Недавно я смотрел од­ну свою запись с концерта в Париже — любительское ви­део не очень хорошего качест­ва — и подумал, что выдал в той импровизации материала на десять концертов! Я был тогда в таком состоянии: ведь играл в Париже в зале, где не­делю спустя должен был иг­рать Кит Джаррет, а две неде­ли ранее на этом рояле играл Чик Кориа. Я посмотрел свой концерт, услышал игру. Теперь могу сказать: там я иг­рал гениально! Мне жаль, что этот концерт не был записан, ушел в никуда... Я живу как в 19 веке, как Шопен: сыграл, встал и ушел. Но от Шопена ос­тались хотя бы ноты... Я не композитор и никогда им не был. Нот не пишу: сразу играю звуки. Я импровизирую, иг­раю свою музыку, и так полу­чилось, что люди назвали меня композитором. Для меня же вся моя биография — это быс­тротечная музыка: вот она прозвучала — и ее больше нет. И никогда не будет. Такова судьба импровизации, кото­рая, еще не успев родиться, уже умерла. И остается где-то в воспоминаниях людей. Жи­выми материально остаются только записанные импрови­зации.

На концертах я практически из воздуха, с неба беру звуки, которые складываются вмес­те, нанизываются друг на дру­га, и получается либо весело, либо печально, либо страшно, либо смешно... Иногда получа­ются звуки, которыми я гор­жусь. Я горжусь тем, что еще никто не сказал мне, будто ус­лышал в моей музыке хотя бы фрагментарный плагиат. А, казалось бы, все это комбина­ции из семи нот...

Знаешь, если бы было такое возможно, я хотел бы вернуть­ся в тот 1985 год, в зал москов­ской консерватории, в то свое тогдашнее состояние, и запи­сать эту музыку...

Какая музыка способна уди­вить вас?

Могу сказать, что практиче­ски после всех совместных вы­ступлений со звездами джаза я был огорчен: звезды не новаторствуют, они повторяют свой звездный путь. А дважды пройденный путь, даже звезд­ный — он уже не светится. Пе­чально через 20-30 лет слы­шать то же самое, повторение сыгранного.

Есть музыканты не первого ранга, не так раскрученные, живущие в таких "странных странах", как Украина, где мы — "национальное недостояние", предоставленное в лучшем случае самим себе — и на этом спасибо. Но в нашей му­зыке есть новаторство. Мне интересна музыка, которая меня может поразить не ка­ким-то скандалом, а мыслью, необычным аккордом, ладом. Это чаще всего делают не звез­ды. Может быть, трагедия звезд первой величины в том, что они не могут себя изме­нить, будучи рабами своей звездности.

Печальная Муза


Как сегодня вам творится?


Сейчас я ничего не пишу. Моей последней работой бы­ла музыка к спектаклю Сер­гея Виноградова "Venus", по­ставленному во МХАТе им.Чехова со Светланой Хор­киной в главной роли. Пре­мьера диска с этой музыкой состоялась в Москве 4 октяб­ря 2002 года, а премьера спек­такля — 3 ноября. После этого я ничего особенного не делал: занимаюсь сейчас только фе­стивалем "Джаз-Карнавал в Одессе", участвую в совмест­ных проектах, организую концерты "Клуба Высокой Музыки".

Не пишу сейчас ничего, по­тому что заказов нет. А сам по себе я очень ленивый чело­век: когда меня ни о чем не просят — ничего не делаю. (Смеется.) Я слышал о Дюке Эллингтоне, что он, как бо­ров, на диване днями валялся, съедал килограмм морожен­ного в день и ничегошеньки не делал, пока ему заказ не по­ступал. Современники вспо­минали, что подобного лентяя больше не встречали на свете. Для меня узнать это было от­кровением! Но у Эллингтона было много заказов — у меня их немного.

Значит, ваша сегодняшняя Муза — заказ?


Муза — это удел пацанов, которые хотят перья распу­шить и девушкам головы кру­жить. Вдохновение — это ра­бота. Когда слишком много го­ворят, какой я"творческий и утонченный", думаю, в этом много позы. Настоящие тру­женики — великие артисты — считали свою работу продол­жением жизни. Уметь жить — естественно; но также нужно и уметь работать.

Музы были у меня, когда я был молод, когда была весна, первая любовь, вторая и тре­тья... Наверное, если естьуме­ня сегодня Муза — то это мои воспоминания о моих рома­нах: кратких и легких, драма­тичных и кровавых. К сожале­нию, моя Муза живет, так ска­зать, под другим знаком. Когда у меня случаются большие по­тери, я теряю близких людей, во мне пробуждается запозда­лое чувство вины. Так было по­сле потери родителей, так бы­ло после смерти моей дочери, моих друзей. Меня тогда охва­тывало сильнейшее чувство вины за все недосказанное, недоцелованное, недовнима- тельное. Именно после пере­житой жизненной трагедии возникает желание погово­рить с Богом. Или послать зву­ки в пространство, дабы они услышали, пусть запоздалое, мое признание в любви, слова благодарности, высказанные музыкой...

Море, солнце и... помидоры

— Я самый настоящий одес­сит. Родился в одесском меди­цинском институте, первая квартира моих родителей бы­ла в Театральном переулке за Оперным театром, буквально в пятидесяти метрах от него. С двух лет и до прошлого года я жил в доме на Дерибасовской, угол Ришельевской, рядом с Оперным театром. Это самый центр города: рядом Примор­ский бульвар, Театральная площадь. Помню, устраивал такие концерты! Врубал дина­мик проигрывателя, выстав­лял его в открытое окно, выхо­дившее на Дерибасовскую, и крутил бобины с Битлз и Роллинг Стоунз. Мне было прият­но, что все проходившие мимо люди оглядывались на окна моей передовой музыкальной квартиры.

Сейчас вы переехали в но­вую квартиру по улице Екате­рининской, ближе к Привозу и Вокзалу. Какие ощущения от нового места проживания?

Думал, что буду страдать и скучать. На самом деле, на Дерибасовской жить сегодня практически невозможно: кругом кафе, где пьют, едят, орут, музыка гремит, и все это продолжается до 4-5 утра. Грязно, шумно, как ни закры­вай окна. Сейчас живу в пяти кварталах от Дерибасовской, но здесь спокойно, свежий воздух, тишина по ночам — здесь можно о чем-то думать. И потом, это моя квартира, а не коммунальная, как на Дериба­совской.

Не думаю, впрочем, что факт моего проживания на Дерибасовской как-то отра­зился на моих нотах, тональ­ности моей музыки. Если бы была какая-то прямая зависи­мость, то я, наверное, скорее стал бы юмористом, нежели музыкантом. Хотя какой-то оптимистический музыкаль­ный язык я, конечно, унасле­довал от Одессы. Но сказать, что вот эта нота "до" от Одес­сы, а это "ре" — мои впечатле­ния от Минска... Одесса — больше в музыке ресторан­ных скрипачей из первых кафешантанов начала прошло­го века, в музыке порта. А джаз, импровизация — это ин­тернациональные вещи. Одесса влияет не столько на музыку, сколько на человека. Одессу надо прожить!

Я не смог оставить этот го­род даже тогда, когда у меня были варианты уехать в Кана­ду, остаться жить в Париже, Гамбурге или Москве. Я всегда категорически отказываюсь.

Что держит вас здесь?

Не показная любовь к роди­не: родину можно любить, на­ходясь где угодно. Просто по­чему-то мне нужно это солнце, это море, этот особый говор. Когда я долго нахожусь в том же Мюнхене или Берлине, мне кажется, что живу в мире те­ней.

Или когда приходишь в су­пермаркет в любой столице Европы и покупаешь прекрас­ные огромные помидоры, раз­мером с небольшую дыню — а у них нет вкуса! Одесские по­мидоры имеют запах, свой аромат. Многие уехавшие из Одессы, объясняют свою тос­ку по городу так: "Там нет одесских помидоров!"...

Я думаю, что если ты ничто, то будешь ничем в любом горо­де мира. А если ты что-то собой представляешь, то останешься таковым, даже живя в малень­кой глухой деревеньке. Не ме­сто красит человека.

Юрий, вам исполнилось пятьдесят. Каким вам видится следующее пятидесятилетие, о чем мечтаете?

Создать "Клуб Высокой Му­зыки" и провести фестиваль "Джаз-Карнавал в Одессе" — когда-то были мечты всей мо­ей жизни. Сейчас это реаль­ность, которую нужно напол­нять смыслом и содержанием, мощными именами, большим бюджетом, лучшим залом и количеством гостей. Я мечтаю, чтобы Одесса стала джазовой Меккой, чтобы сюда ездили не только посмотреть на Потем­кинскую лестницу, но и послу­шать музыку.

Я мечтаю быть богатым и счастливым на старости лет. Богатому человеку, если у него есть духовные запросы, хоро­шо живется: он кайфует от то­го, что может помочь кому-то. Мне этого кайфа не хватает, я мечтаю о нем. Хочу осущест­вить те добрые дела, на кото­рые у меня пока не хватает средств.

...Когда мне было семь лет, папа подарил мне коллекцион­ную машинку ЗИМ с дистан­ционным управлением. Для меня это был подарок более ценный, чем если бы сейчас мне подарили автомобиль. Я первый раз вышел на улицу с машинкой, гулял в сквере воз­ле Оперного театра. Ко мне по­дошла девочка: "Давай поме­няемся! — На что? — Я тебе подарю три листика, а ты мне машину". Девочка подобрала три кленовых листика: крас­ный, желтый и зеленый... И я поменялся с ней.

Эту историю я почти забыл, мне напомнил о ней папа, уже когда был очень старенький, незадолго до своей смерти. "Ты у меня такой болван! Авто­мобиль на три листика проме­нял! Вот какой ты был в семь лет, таким до сих пор и остал­ся!" Знаешь, я этим поступком горжусь! Да, я — простак, ме­ня всю жизнь обманывали, об­водили вокруг пальца, а мне хорошо от этого. И в пятьдесят лет я такой же, как тогда, в семь...

Анастасия КОСТЮКОВИЧ


Jazz-Квадрат, №6/2003