Django Bates - Гротескный и льстивый

Критики называют Джанго Бейтса не иначе как "неохват­ный и необъятный в своих ипостасях, вобравший в свое искусство все и вся". Его музы­кальный кругозор подобен ка­лейдоскопу: Бейтс пишет му­зыку' для театра и данс-компаний, поп-исполнителей и классических оркестров, и ре­зонно полагает, что джаз — му­зыка весьма уместная, скажем, в цирке (проект "Circus Umbi­licus"). Некогда отметившись в серьезных лиричных проек­тах на ЕСМ с норвежской вока­листкой Сидсель Эндресен и своим "First House", сегодня в компании нынешних сорат­ников, группы "Human Chain". Бейтс превращает джазовые концерты в смесь музыкально­го театра абсурда со скоморо­шеством высшей интеллекту­альной пробы.

При этом все его чудачества гениальны с точки зрения своей нетрадиционноcти и свежести подхода к музыке. Неудивительно, что вручен­ная в 1997 году Джанго Бейтсу "джазовая Нобелевская пре­мия" — "Danish Jazzpar prize" — была сопровождена эпите­том "Grotesk og Folsome" "Гротескный и льстивый"), который сам Бейтс считает самым точным определением своего творчества.

Джанго Бейтс родился 2 ок­тября I960 года в Бекенгеме, графство Кент, Великобрита­ния. Первые уроки музыки он получил дома: его отец был заядлым коллекционером музыкальных пластинок. Именно дома Джанго впервые услышал цыганский фольклор, африканские ритмы и джаз — эту экстравагантную мешанину из звуков и стилей, впоследствии ярко отразившуюся на его творчестве, подобному на "му­зыкальный коктейль стилей". После несколыких уроков иг­ры на фортепиано, cкрипке и трубе, Джанго .поступил в музькальный Royal College в Лон­доне, чтобы изучать композицию. Но уже две недели спустя Бейтс бросил колледж, решив всю свою жизнь посвятить музыке и учиться только на собственных ошибках и собственном музыкальном опыте.

В плеяде лучших современных джазовых музыкантов мира этого композитора-самоучку выделяет одно - в совершенстве владея всеми тонкостями джазовой науки, он не знает творческих лимитов. Зная особенности всех воз­можных стилей в джазовой истории, Бейтс с легкостью заставляет их работать на свои образы. Так, на своем уже шестом альбоме за последние пять лет, вышедшим под титу­лом "Quiet Nights", Джанго со­брал известные темы и джазо­вые стандарты вроде "Soli­tude" Дюка Эллингтона и за­главной "Quiet Nights" Анто­нио Карлоса Жобима, кото­рые так обрамил собственны­ми чувствами и переживания­ми, что в новой аранжировке Бейтса они зазвучали неузна­ваемо и невероятно свежо.

Сегодня Бейтсу уже за сорок, а критики по-прежнему не­много в замешательстве от му­зыки этого enfant terrible. И все потому, что до сих пор не мо­гут точно определить, кто та­кой Джанго Бейтс и под каким соусом его подавать? И это их беспокоит. Но все же сходятся в одном — его творчество све­жо и гениально. Музыка Джан­го Бейтса по-прежнему не принадлежит ни к одному из жанров, вечно ухитряясь на­ходится между. Джазом это на­звать сложно, несмотря на по­рой 100% джазовые соло и не­истребимую страсть к импро­визации. И еще труднее упако­вать Бейтса в коробку с биркой "jazz" из-за его абсолютно авангардистских аранжиро­вок и совершенно непривыч­ной для стиля тематики произ­ведений про "королев пудин­га" и "приманку для мотыль­ков". Музыка его крайне живая, выверенная и настолько же интеллектуальна, насколько и приятная для слуха. Если толь­ко вас не пугает авангард, жи­вущий в каждом ее такте.

"Изюминкой" своего виль­нюсского концерта, на кото­ром состоялась наша встреча с Джанго Бейтсом, музыкант сделал исполнение интер­претаций нетленных хитов Фрэнка Синатры: "My way", "New York, New York". И мы опять же имеем дело с очень смелым и, несомненно, любо­пытным экспериментом, по сложности своего воплоще­ния относящимся к "фигурам высшего пилотажа"... Впро­чем, главный секрет феноме­на Джанго Бейтса невероятно прост: он мыслит, играя, и ход его мыслей — самый интерес­ный элемент этой музыки!

Свое первое интервью рус­скоязычному изданию Джан­го Бейтс дал журналу "Джаз Квадрат" во время фестиваля "Vilnius Jazz 2002".

Может быть, мой первый вопрос покажется вам не­лепым, но откуда такое за­мечательно имя "Джанго"?


Так меня назвали мои роди­тели! Леон Джанго Бэйтс — так записано в моем свиде­тельстве о рождении. Я обыч­но очень возмущаюсь, когда кто-нибудь думает, что я сам выбрал это имя. Моим роди­телям очень нравился цыган­ский гитарист Джанго Рейн­хардт. Однажды я слышал по радио забавную передачу обо мне: "Джанго Бейтс, несмотря на свой претенциозный псев­доним, тем не менее, все же яв­ляется гитаристом, на кон­церт которого стоит схо­дить". Так как я не играю на ги­таре, стоит предположить, что этот журналист ни разу не видел моего выступления и очевидно спутал меня С цы­ганским гитаристом!

С чего началось ваше ув­лечение музыкой? Я знаю, ваш отец собирал пластин­ки: у него было все — от цы­ганских романсов до джа­за. Это от отца вы зарази­лись страстью к музыке?

Не совсем в том же виде: отец не играл на музыкаль­ных инструментах, весь его музыкальный опыт состоит из прослушанных компози­ций. А мой опыт основывает­ся на игре... Некоторая часть музыкальной коллекции мое­го отца сохранилась: он по сей день слушает эти записи и очень их ценит. Я тоже храню много дисков с музыкой, на которой я вырос. Но большую часть коллекции отца украли, когда одно время мы жили в доме, который практически каждый месяц подвергался ограблениям.

С детства слушая музыку разных стилей, почему вы выбрали дая себя джаз?

Многие из тех, кто играет джаз, скажут вам, что они игра­ют не джаз. Я тоже играю не совсем джаз, а что-то вроде мо­ей личной музыки с элемента­ми импровизации. Знаете, многие старые джазмены, иг­рающие в более консерватив­ном стиле, были бы очень про­тив того, чтобы называть мою музыку джазом. В ней все осно­вывается на музыке, на кото­рой я вырос, я беру оттуда по­немногу, звук за звуком, порой даже не задумываясь над этим.

Но ведь знаменитый приз "Jazzpar" вы получили именно как лучший джазо­вый композитор, не так ли?


Ах, этот приз! Ну, знаете, бы­вает, журнал награждает како­го-то музыканта наградой и признает, что это лучший поп-музыкант. Но это не зна­чит, что этот человек на са­мом деле играет поп-музыку. Просто люди всегда старают­ся дать всему какое-то четкое понятное определение. С дру­гой стороны музыканты в большинстве своем заинте­ресованы создавать такую му­зыку, которую от них не ожи­дают услышать. Может, про музыку Уинтона Марсалиса люди скажут: "Вот это—джаз в весьма определенном, четко обозначенном стиле". Но многие креативные музыкан­ты просто предпочтут сказать: "Не называйте мою музыку джазом или как-то еще. Я — просто музыкант!". Это было бы идеально. Категории музы­ки нужны для музыкальных магазинов, чтобы продавцы знали, на какую полку поло­жить этот диск. Только и всего!

Не приведут ли такие мысли к размыванию сти­лей и их полному исчезно­вению?

Я думаю, определенные гра­ницы останутся, потому что, например, поп-музыка всегда будет оставаться чем-то весь­ма простым и определенным, ведь главная ее цель — количе­ство продаж. Классическая музыка — это всегда музыка почти без импровизации. И в этом ее разница с джазом. Так что даже если мы играем с ор­кестром, это не значит, что ор­кестр стал джазовым, а мы — классическими музыкантами. Просто мы совмещаем стили, соединяем наши миры, но граница между ними остается. Я не думаю, что со временем все стили перемешаются во что-то однотипное. Все люди разные и одинаковая музыка им не нужна.

Любопытно, какую му­зыку вы сами слушаете?

В основном, пластинки, ко­торые мне присылают моло­дые музыканты. Я недавно по­слушал диск трио The Shaggs "Philosophy of the World". Эта старая запись буквально по­трясла меня!

А чем конкретно она вас поразила?

Тем, что ее купила моя де­вушка! (Смеется) Да, это хоро­ший вопрос, почему ты поку­паешь ту или иную музыку? Бывает, поначалу музыка ка­жется тебе смешной, а потом вдруг что-то в ней начинает тебя волновать. Это странно, когда тебе нравится что-то, в чем кто-то был не очень хо­рош. Еще я недавно послушал диск одного молодого испол­нителя Leo Boyle, который ку­пил, потому что кто-то мне посоветовал: "Это ужасно! Не покупай!". Я сказал: "Да? Спа­сибо!". И купил этот диск (на этой записи он переводит песни уровня "Yesterday" на итальянский, причем не зная языка!). Так что, вот ответ на ваш вопрос, что я слушаю: в последнее время я слушаю два очень плохих диска. (Смеет­ся) В этом есть что-то освежа­ющее: когда слушаешь плохие записи, поражаешься смелос­ти людей, их сделавших. Это вдохновляет!

Или вот еще было один раз, что на распродаже в магазине из горки плохо продающихся дисков я вытащил один наугад и вставил в проигрыватель. Это оказался диск исландско­го тенор-саксофониста Оска­ра Гудъенссона (Oskar Gudjonsson). Я слушаю его и сейчас: медленная, сочная, спокойная музыка.

Вам важно, что думают, что говорят о вашей музы­ке?

Когда я в молодости играл джаз... Вообще, когда ты испол­няешь мелодии, ты уже что-то создаешь, переигрываешь со­зданное кем-то по-своему не­много. Когда я был молод, мы примерно раз в неделю играли в джаз-клубе в Лондоне. Это был классический, в старом стиле, джаз-клуб на берегу Тем­зы, очень старое здание, где со­бирались интересные люди, даже представители преступ­ного сообщества. К нам в клуб заходили такие европейские звезды, как Джон Тейлор или Джон Стивенс. Они говорили: "Вы хорошо играете стандар­ты. А можете сыграть что-то свое?" Когда пишешь свою му­зыку, она становится опреде­ляющей твое лицо. И чтобы за­явить о себе и своем имени, ты должен придумать что-то свое. Эти слова были моим первым толчком к творчеству.

В самом начале, когда я пи­сал музыку для своей группы, я создавал вещи, которые под­няли меня и музыкантов на новый уровень. Эти компози­ции были чем-то вроде уп­ражнений, которые действи­тельно сложно играть. Нам приходилось играть, посто­янно думая о технике и одно­временно постоянно обуча­ясь. И эта сложность компози­ции была моим вдохновени­ем, чем-то вроде умной игры. А сейчас для сочинения мне действительно нужно вдох­новение. Может быть, встретить Музу, или услышать что- нибудь интересное, необыч­ное. Все это происходит как-то само собой, естественно.

Бывало так, чтобы вас вдохновила на написание музыки, скажем, увиден­ная картина или прочитан­ная книга?

Ну, наверное, не картины, а книги — да, иногда. В 1990 го­ду я записал диск "Music For The Third Policeman", основан­ный на моих впечатлениях от новеллы ирландца Флэнна О'Брайена (Flann O'Brien). Но это было давно. Не думаю, что я сделал бы это сейчас. Сейчас мне нравится читать книги Пола Остера (Paul Auster).

Думаю, сегодня мое вдохно­вение больше зависит от того, сколь много и сколь скоро мне надо написать. Тогда ты не можешь позволить себе роскошь просто пойти спать в надежде, что что-то придет во сне, или оставить работу на три дня. Я знаю, что завтра в девять утра я должен про­снуться и сесть за работу, и че­рез три недели закончить это произведение. У меня есть срок, к которому я должен ус­петь, и лучший способ начать творить, это садиться за инст­румент и играть, искать нуж­ные звуки и гармонии по­средством импровизации. Это то же создание музыки, что и при помощи вдохнове­ния, только другими темпами.

Приходилось ли вам ког­да-либо писать музыку столь личного характера, что вы сомневались в том, стоит ли ее демонстриро­вать публике?


Нет, пока еще не приходи­лось. Правда, я записал две медленные композиции, ко­торые, как мы согласились с музыкантами, уже никогда не будут также хорошо сыграны, как это получилось на записи. Поэтому мы больше никогда их не играли. Эти компози­ции — "Little Petherick" (с аль­бома "Summer Fruits") и "All 1 ask of You" (Iain Ballamy — "Balloon Man").

Ваша музыка довольно необычна, временами, я бы сказала, приятно атональ­на. Скажите, ваши отноше­ния с самим собой столь же неоднозначны, как ваша музыка?

Если позволите, я украду у вас это выражением "приятно атональна"! Это прекрасное противоречие, что-то вроде "симпатичное уродство"! (Смеется) Знаете, я стараюсь, чтобы моя музыка была на­полнена разными смыслами, чтобы ее можно было слушать и слышать по-новому много раз, чтобы в ней было как бы несколько измерений одно­временно. Я пишу гармонич­но, но порой моя гармония движется невероятно быстро, и именно из-за своей скоро­сти звучит немного атональ­но. Но если слушать ее доста­точно часто, то можно обна­ружить логику, я надеюсь!

Я не знаю, является ли моя музыка отражением моей личности. Лично я сам себе не кажусь таким сложным. (Сме­ется)

Признайтесь, когда выда­ете названия своим альбо­мам и композициям, вы не­много играете со словами? Что значат для вас слова?

Слова очень важны! Иногда они вдохновляют меня на со­здание музыки, иногда назва­ние композиции подсказыва­ет музыкантам, как надо иг­рать ее...

Все три мои диска для JMT я назвал в одинаковом стиле: "Summer Fruits (and unrest)" ("Летние фрукты (и беспо­койство)", "Winter Truce (and homes blaze)" ("Зимнее зати­шье (и дома в огне)", "Autumn Fires (and green shoots)", ("Осенние огни (и зеленые выстрелы)".

Летние фрукты — это очень позитивно, но в жаркие лет­ние месяцы в Англии проис­ходят беспорядки! На Рожде­ство наступает затишье, но когда я записывал этот аль­бом, кругом случались поджо­ги домов. К тому же продюсе­ра альбома звали Стефан Вин­тер (winter — англ. "зима"), и мы все время смеялись, запи­сывая "Зимнее затишье", что эта ситуация достаточно иро­нична. (Кстати, сейчас Сте­фан Винтер возглавляет ком­панию с довольно депрессив­ным названием "Winter and Winter" ("Зима и Зима").

На трэках альбома "Осен­ние огни (и зеленые выстре­лы)" записаны джазовые стан­дарты. Эти старые мелодии подобны осенним листьям, которые вот-вот упадут с де­рева и превратятся в пере­гной! К тому же в этом альбо­ме я исполняю знаменитую композицию "Autumn Leaves" ("Осенние листья") и свои но­вые произведения, то есть "зе­леные выстрелы"... Ну, вы по­нимаете идею!

Обложки всех ваших аль­бомов очень оригинальны и курьезны. Вы принимае­те участие в их создании?

Подобно тому, как музыка полна разных смыслов и мо­жет прослушиваться "под раз­ными углами", мне нравится, чтобы обложки моих альбо­мов были бы богаты смысло­вой нагрузкой и скрытым смыслом.

Все обложки альбомов, вы­пущенных мной на лейбле JMT, сделаны Стивом Байрамом. Его нам порекомендовал мой друг Тим Берн, саксофо­нист из Нью-Йорка. Как пра­вило, изготовлению обложки альбома предшествовала на­ша со Стивом телефонная, до­вольно общая беседа о моей музыке. Так было всякий раз, а потом он вдруг неожиданно появлялся с уже готовой об­ложкой альбома. Чаще всего он приносил рисунки, не знаю почему.

Надо сказать, что я абсолют­но доверяю Стиву в плане ви­зуального представления мо­ей музыки. Вот, например, на обложке альбома "Winter Truce" я хотел видеть фотогра­фию моей группы в рождест­венском пабе вместе с черным Сантой. Так что, несмотря на то, что на дворе был март ме­сяц, мы организовали рожде­ственскую атмосферу в одном лондонском пабе. Было очень весело выпивать с десяти утра до пяти вечера для достиже­ния полного реализма сцены!

Сейчас, когда я смотрю на это фото, я вижу на себе старую медаль, которую надел тогда потому, что чувствовал, что сделал хорошую работу во вре­мя этой записи. Вижу на этой фотографии нашу исполни­тельницу на тубе, Сару Уотер­хауз, которая позже — я об этом тогда даже и не догады­вался — станет моей girl-friend! Я вижу на этом фото дочь Сары и отца девочки, нашего гита­риста Стюарта Холла...

Помню, в тот день меня му­чили боли, так что сам я на этом фото выгляжу достаточ­но жалко и тоскливо. Хотя к концу съемок, благодаря вы­пивке, я смог-таки рассла­биться, и боль прошла! Сам Стив Байрам в тот вечер ниче­го не пил, просто тихо и неза­метно передвигался по залу, подлавливая нас в самые ин­тересные моменты. Так вот появилась одна из обложек моих альбомов!

Случалось ли вам очаро­вывать женщину при по­мощи своей музыки, ис­пользуя ее как плод иску­шения?

(Смеясь) О, это вопрос по адресу! Я думаю, моя музыка должна в первую очередь производить впечатление на меня самого. У меня очень вы­сокие стандарты, так что если мне нравится то, что я играю, что я написал, то надеюсь, и другие люди найдут это при­емлемым! Так что "искушае­мыми" могут быть женщины, мужчины, животные. Возраст тоже не имеет значения.

Касательно вашей рабо­ты с другими музыкантами в качестве сайдмена. Парт­нерство с кем из них было для вас любопытным? Бы­ли ли случаи, чтобы вы от­казывались от предложе­ния?

Был период, когда я всем го­ворил "Да". Но со временем я несколько утомился, посто­янно пытаясь понять, что же на самом деле ищет в музыке лидер группы. Если быть чест­ным, я понял, что многие из них на самом деле просто не знают, чего они хотят.

Запоминающееся партнер­ство случилось, когда глава ЕСМ Манфред Айхер предло­жил мне записаться вместе с Сидсель Эндресен. Я был сразу же поражен красотой ее пения, игрой Нильса Петтера Мольваера, а также спокойствием их музыки. Этот диск называется "So I Write" ("И я пишу'). Говоря про Нильса Петтера, мне ка­жется, мы можем создать вмес­те хорошую музыку, потому что мы слышим друг друга и "беседуем" во время импрови­зации. С другой стороны, Нильс Петтер — очень проти­воречивая личность. Мне ка­жется, что однажды я увижу его за рулем Ferrari, едущим, чтобы сыграть соло на трубе в какой- нибудь деревянной церквушке среди фьордов!

Что касается сегодняшней ситуации, могу признаться, что есть музыканты, с которы­ми я очень бы хотел поиграть вместе. Но они меня не зовут, думая, что я больше не зани­маюсь "сайдменством"!

Важна ли для вас крити­ка? Задевают ли вас плохие рецензии, или они для вас — вроде комплимента?

Ну, сильной критики пока еще не было. У нас был кон­церт в Монреале на стадионе, большое количество людей, не очень приятная обстанов­ка для игры, кстати. Мы игра­ли кроме всего прочего наши аранжировки стандартов. За­кончили игру — никто не хло­пает. А потом какой-то один чудак закричал: "Нью-Йорк, Нью-Йорк!" и зааплодировал. Тогда среди зрителей начались возгласы — то здесь, то там — и все захлопали: им все- таки понравилось. Это при­мер может быть не критики даже, а жизни, реальности. Но так всегда: просто должен по­явиться человек, который пе­ревернет все с ног на голову. И когда мне говорят: "Вы не пра­вы, но вас слушают". Я согла­шаюсь: "Да, я не прав!".

С каким чувствами вам хотелось бы, чтобы люди покидали ваши концерты?

Ну, это слишком разные ве­щи — мое воображение, на­дежды и то, что есть на самом деле. Я получаю много элек­тронных писем, в которых люди говорят, что наши кон­церты полностью поменяли их восприятие музыки. Для меня это главное, что у людей расширяется мировосприя­тие. Значит, мне удалось что- то затронуть в их душе и под­нять их восприятие мира на новый уровень.

Должен сказать, что я сам часто хожу на джазовые фес­тивали, и там понимаю, что в последнее время не происхо­дит какого-то сильного рас­ширения границ. Сейчас все пытаются играть осторожно, в джазе людьми пытаются в некотором роде манипулиро­вать. Это как с голливудскими фильмами, после которых чувствуешь, что тобой пыта­ются манипулировать. И по­этому мне становится груст­но. И меня раздражает, когда я вижу то же самое в музыке.

С какими чувствами вы сами покидаете сцену по­сле выступлений?

Многое зависит от публики: если играешь и понимаешь, что люди не разочарованы, тогда, конечно, настроение приподнятое. Знаете, я до сих пор в некотором смысле все еще бросаю вызов самому се­бе с тем, чтобы играть лучше. Я думаю, поэтому мои чувства после собственного концерта чаще всего достаточно драма­тичные. Бывают мысли вроде: "Мы сделали то, что мы мо­жем! Это просто прекрасно!". А иногда: "Черт побери! Но все равно мы сделали то, что мог­ли". Иногда мы просто выжи­ваем в течение концерта, а иногда люди следуют за нами по пути турне, и это — хоро­ший знак. Хотя многие музы­кальные произведения оста­ются недооцененными слу­шателями. Вы понимаете, о чем я? Это опять же, как с гол­ливудскими фильмами: все стремятся к упрощению и схематизации. Порой музыка и концерты некоторых ис­полнителей больше похожи на промышленное производ­ство. Эти люди выходят на сцену только с одной мыслью: "Если мы сделаем это, то полу­чим такое-то количество де­нег ". Мне кажется такой под­ход ужасным.

Как бы вы ответили на вопрос: "Зачем я делаю му­зыку?"

Я думаю, что ответ может показаться скучным, но он бу­дет правдивым: просто все ос­тальное у меня получается не очень хорошо. А в музыке, как мне кажется, я как раз очень даже неплох. Так что я очень благодарен моим родителям, что они заметили мои способ­ности в музыке, и она стала де­лом моей жизни. Это был очень естественный выбор. Я говорю так, потому что у меня есть два брата и сестра. И они долгое время не могли опре­делиться, чем бы хотели зани­маться. Моя сестра сменила множество мест работы, а брат Роланд, который гораздо способнее меня, работает в книжном магазине, хотя рань­ше играл на тромбоне. Наибо­лее характерную для него ма­неру игры можно услышать в коротком, но очень шумном соло в "Queen of Puddings" на моем диске "Summer Fruits (and unrest)". Мой младший брат Дилан тоже музыкант: он играет на скрипке, и недавно выступал в России в составе "Flea-pit Orchestra".

И последний вопрос: над чем вы сейчас работаете?

С января я приступил к за­писи нового альбома на сту­дии "Konk", принадлежащей Рэю Дэвису из "The Kinks". Мы почти уже закончили запись, в марте займемся мастерин­гом. Потом с группой "Human Chain" выступим в Греции вместе оркестром "Britten Sinfonia". Будем исполнять программу из моих вещей плюс музыку Вангелиса к фильму "Blade Runner" в моей аранжировке. Мне давно хо­телось сделать что-то гречес­кое! Ну, и еще в конце прошло­го года я был назначен арт-директором джазового фести­валя, который пройдет в мар­те 2004 в Лидсе.

Анастасия КОСТЮКОВИЧ

N.B. Автор выражает благо­дарность за помощь в подго­товке материала директору фестиваля "Vilnius Jazz" Антанасу Густису, Симоне Заранските и Александру Власкину.

Jazz-Квадрат, №3/2003