Анатолий Вапиров - В поисках корней

Анатолий Вапиров родился в 1947 в Бердянске, Украина. На саксофоне на­чал играть в 13 лет. В 1971 году окончил Ленинградскую консерваторию по классу кларнета, а в 1979 — аспиранту­ру по классу саксофона. С 1976 по 1982 работал в Лениградской консервато­рии преподавателем классической иг­ры на саксофоне и вел факультатив "Джазовый биг-бэнд". Вапиров был первым и единственным преподавате­лем советской консерватории, не скрывавшим своих связей с джазовым авангардом (к слову, начало джазовой биографии Сергея Курехина как пиа­ниста было связано с ансамблем Ана­толия Ванирова).

Вапиров — одна из ярких персон авангардизма в советском джазе, стоя­щая в одном ряду с культовыми фигура­ми Ганелина, Тарасова и Чекасина. Впрочем, не повторяя опальную судьбу большинства музыкантов-авангардистов, Вапиров даже в советские времена активно записывался на государствен­ной фирме "Мелодия" и параллельно выпускал альбомы на Западе. С 1974 го­да Анатолием Вапировым записано и издано более 55 компакт-дисков, вини­ловых пластинок и кассет в России, Болгарии, Австрии, Великобритании, Германии, Дании, Италии, Швейцарии и США.

С I987 года Анатолий Вапиров живет в Варне (Болгария), с 1992 года являет­ся директором международного джа­зового фестиваля "Варненское лето", на который собирает со всей Европы музыкантов, играющих нестандарт­ный джаз.

Музыкальные интересы Ваиирова всегда были необычайно широки: он играет мейнстрим в составе ансамбля "The Gold Years of Jazz", возглавляет вар­ненский биг-бенд, пишет музыку для те­атров, балета, кино и симфонические произведения. Будучи ярким новоджазовым экспериментатором, одним из самых талантливых импровизаторов Европы, Вапиров всегда искал новые выразительные средства в джазе, новую форму. Он одним из первых решился на создание монументальных, почти сим­фонических но своему построению джазовых пьес, как, например, "Славян­ская мистерия" (1977), принесшая ему первую всесоюзную известность. Он сочинял джаз для саксофона со струн­ным квартетом и одним из первых не только в советском, но и в европейском джазе начал строить свои композиции целиком на основе переосмысленного и трансформированного фольклора разных народов. Авторитет Вапирова- саксофониста в европейском джазе очень высок. Многие критики, как, на­пример Дмтрий Ухов, признают за ним "возможно, лучший в Восточной Европе звук, обостренное ощущение масштаба композиции и умение не только подби­рать подходящих партнеров, но и дать всем им возможность полностью выска­заться".

Про таких людей, как Анатолий Вапиров, го­ворят: "гражданин мира", "космополит", "че­ловек без корней"... Болгарин по националь­ности, он родился в Бердянске, на Украине, учился и жил в Ленинграде, влюбился и же­нился в Ставрополе, и только двадцать лет назад осел на черноморском побережье Болгарии, своей исторической РоДины.

Вапиров — музыкант-пилигрим, с концер­тами и гастролями объездивший весь мир. Весь этот мир звучит в его музыке, в которой можно уловить чуть ли не все известные эт­нические мотивы, в которой Восток встре­чается с Западом, а Север звучит как Юг.

В интервью Вапиров любит признавать­ся, что живет сегодняшним, а не завтраш­ним днем, но при этом он никогда не отрека­ется от прошлого, и детально помнит чуть ли не каждый прожитый день. Так что слова "человек без корней" — это все-таки не про Вапирова!

Впервые в интервью журналу "Джаз-Квадрат" легендарный болгарский музыкант доверил нам свои "коренные" секреты, по­ведав историю своего рода и раскрыв кор­ни своей музыки.

— По отцу я — болгарин. Наш род идет от болгар, что еще в 19 веке бежали от турецко­го рабства. Село Генерал Инзово, откуда ро­дом мои прапрапрадеды, находится во Фра­кии, рядом с городом Ямбол. Когда-то мои предки вместе со всем селом бежали из Бол­гарии от турков. Екатерина дала им земли в степях у Азовского моря. В то время болгары, которые приняли турецкое иго, жили нор­мально, а тех, кто восставал против, либо турки убивали, либо они сами бежали. Таких беглецов называли "хайдути" ("бандиты" по- болгарски). Так что я — потомок бандитов.

Мой отец умер, когда мне было три года. Когда в начале Второй мировой войны Ста­лин запретил брать в армию добровольца­ми представителей национальных мень­шинств, мой отец умышленно потерял пас­порт, чтобы получить новый, в котором в графе "национальность" записался как рус­ский и ушел-таки добровольцем на фронт. Дойдя до Берлина в чине капитана, он полу­чил ранение легких. Отец вернулся домой, женился на моей маме, я на свет появился, но он все болел и болел. Когда мне было полтора года, отец уехал в Киев лечиться в госпитале, и там умер...

Я отца не помню. И мать мне никогда не говорила о его истинной национальности, потому что в те годы — 50-е, 60-ые — в детей других национальностей у нас тыкали паль­цами. Только когда я уже закончил консерва­торию, мать призналась мне, что отец был болгарином. И что удивительно: еще не зная, что я кровный болгарин, на своей первой пластинке, выпущенной на фирме "Мело­дия", я записал пьесу под названием "Болгар­ское рондо"!
Случайно?!

Теперь я понимаю, что не случайно. И что болгарская кровь во мне с годами все силь­нее и сильнее играет! С годами голос крови зовет все сильнее. У меня все больше жела­ние докопаться до корней своего рода....

Когда мать раскрыла мне тайну нацио­нальности отца, я стал искать свои корни: нашел сестер отца, своих двоюродных сес­тер. Самое интересное, что у одной из сес­тер отца я случайно увидел фотографию: в Крыму мой отец снят с ребенком на руках, но не со мной. Так я узнал, что у отца перед войной была другая семья, и была дочь — моя сводная сестра. Я начал ее искать. Я знал, что до войны они жили в Крыму. Но когда Крым освобождали, то за одну ночь всех та­тар и болгар согнали в вагоны и вывезли в Сибирь. Ну, как их найти!? Я ходил по этому крымскому поселку, зашел к бывшим сосе­дям сестры и узнал, что соседка переписыва­лась с сестрой, когда та переехала в Тирас­поль. И во время своего следующего кон­цертного тура я отправился в Молдову и встретил-таки свою сводную сестру. Это бы­ла такая встреча в Кишиневе — вы просто се­бе представить не можете!

Так что когда в Ставрополе я встретил и полюбил свою будущую жену, узнав, что она болгарка, я даже не удивился.

Как пришло решение переехать жить в Болгарию?

Когда умерла моя мама, у меня никого родного не осталось в Союзе. Может быть, если бы я года два-три пожил еще в Ленин­граде, то остался бы. Но в Болгарии жили родители жены, и когда ее отец попал в больницу, она поехала к нему, и сама забо­лела. Я должен был поехать к ним...

Я не член компартии, но перед отъездом я должен был пройти партийную комиссию, на которой меня спрашивали: 'Ты хочешь ехать в Болгарию, тогда скажи, кто прези­дент Гондураса?" Бред! Так что я нисколько не жалею об отъезде. К тому же, когда я пере­ехал в Болгарию, я ни минуты не чувствовал себя чужим человеком в этой стране.

Я приехал и уже через месяц получил приглашение из Берлина от моего прияте­ля, пианиста Ханнееа Цербе, в совместное турне, минуя Госконцерт. Мы откатали от­личное турне по ГДР. Это были мои первые самостоятельные гастроли.

Первое время я жил в Софии. Но, однажды приехав на гастроли в Варну, получил пред­ложение собрать там свой биг-бенд. Я — мор­ской житель, и как всякий, рожденный у моря, без моря жить не могу. И попав в Варну, я ска­зал себе — вот мое место на земле. И вот уже 1б лет я живу в Варне.

Как сложилась после переезда ваша музыкальная карьера?

Обо мне писали, что я вломился в болгар­скую музыкальную жизнь и все в ней пере­иначил. Болгарский джаз был и до меня, и после меня будет, но это был либо амери­канский джаз в болгарском исполнении, ли­бо болгарский фольклор с элементами джа­за. И все! Когда я приехал, то болгарских партнеров в своих проектах начал провоци­ровать на исполнение спонтанной, импро­визационной музыки. И некоторые из них потом создали свои ансамбли, стали извест­ными. Мы долго играли с Теодосием Стасо­вым и Стояном Янкуловым в составе "Fairy Tale Trio", издали два диска в Европе. Я мно­гое сделал в партнерстве с прекрасным бол­гарским пианистом Антонием Дончевым. Но, признаться, партнеров "для души и серд­ца" в Болгарии от силы один-два найдется. Поэтому я по сей день очень мало в Болга­рии играю: только на своем фестивале (джа­зовый фестиваль "Варненское лето") и ино­гда кое-какие концерты но очень редко. По- тому что не с кем играть ту музы­ку, которую я хочу играть.

А какая в Болгарии джазо­вая публика?

Публика — отличная, особен­но в Варне, потому что за две­надцать лет фестиваля мне уда­лось воспитать свою публику. Помню, два года назад я пригла­сил на фестиваль трио из Авст­рии, исполняющее современ­ную музыку. И вот Варненский фестиваль, собрался полный зал, австрийцы начинают иг­рать: трубач — ш-ш-ш-ш (и так десять минут), потому ударные — пам-пам, и опять трубач — ш- ш-ш. И так весь концерт, одна концептуальная музыка! Мы ду­мали все, пропал концерт: в Со­фии, думаю, засвистели бы уже на пятой минуте и начали ухо­дить из зала! Варненская публи­ка выдержала весь концерт, все 50 минут! Правда, после веду­щий концерта пошутил: 'Теперь я понимаю, почему Венгрия вы­шла из состава Австро-Венгерской империи!"

Кажется, почти в каждом своем проекте Вы используе­те болгарский фольклор?

Нет, наоборот, после того, как распалось наше "Fairy Tale Trio", где мы играли только чистую этнику с импровизационной музыкой, я сказал себе: "Все, пе­риод моего флирта с болгар­ским фольклором закончился!". Сегодня меня интересуют мело­дии всего мира. Я использую балканские мотивы, турецкие, восточные и славянские — все вместе. Но это не фольклор в чистом виде, я не "цитирую". Я импровизирую, сочиняю мело­дию в духе интонаций фолькло­ра выбранного региона. Но это не чистый фольклор, не цитаты.

Как вы пишете музыку: ждете Музу, вдохновение?

Слово "вдохновение" для ме­ня уже давно потеряло смысл. Вся моя музыка рождается из импровизации. Муза — понятие дилетантское. Это сознательная идеализация творческого про­цесса со стороны некоторых творцов. Я думаю, процесс твор­чества нельзя объяснить так ба­нально, он состоит из тысячи элементов. Важен даже не сам процесс, а результат, путь к ко­торому долог и неоднозначен. У меня лишь однажды случилось "вдохновение": проект "Макбет", вся его структура, идея — абсо­лютно все приснилось мне во сне.

Переходя к более земным материям, смею поинтересо­ваться: возможно ли сегодня в Болгарии зарабатывать на жизнь исполнением джаза?

Я никогда в жизни не играл в ресторане, никогда за всю свою долгую жизнь. Сейчас я дирек­тор фестиваля и имею кругло­годичную зарплату. Я пишу му­зыку к фильмам, театральным постановкам, много концерти­рую, получаю гонорары за вы­ступления. Кроме того, я член Союза композиторов Болгарии, пишу серьезную музыку. Только в прошлом году у меня было две премьеры на фестивале "Вар­ненское лето" — старейшем му­зыкальном фестивале Европы, которому в этом году исполнит­ся 77 лет. Я представил симфо­ническое произведение "Мета­морфозы" и кантату на текст болгарского поэта Христо Смирненского. Это "болгар­ский Маяковский", трагически погибший в 1923 году. У него есть прозаическое произведе­ние "Сказка о ступенях": эдакий Мефистофель и Фауст, история продажи души дьяволу. Эта тема .меня вдохновила на написание кантаты еще шесть лет назад. Но тогда у власти в Болгарии были демократы, ярые антикоммуни­сты, которые говорили мне: "Ку­да ты прешься с этой кантатой? Смирненский был коммунис­том!". Кантата пролежала в сто­ле, а два года назад премьер-ми- нистром Болгарии стал царь, а президентом — социалист. На первом заседании парламента книжечку со "Сказкой о ступе­нях" разложили по всем стульям в зале, и царь цитировал Смир­ненского в своей речи. Так что моя кантата неожиданно стала очень актуальной!

Я кормлю себя и свою семью своим творчеством. Деньги сверху не капают. Особенно тя­жело в турах, когда за день проез­жаешь 500 километров, а вече­ром играешь, а утром опять в путь. Для меня концерт — работа, а для тех, кто в зале — это должен быть праздник

Энергия идущая на кон­церте из зала для вас важна?

Очень! Знаете, музыка иногда получается интереснее, когда идет борьба за зал или даже сра­жение с ним. Сражаешься со звуком, с партнером... Однажды я даже с инструментом сражал­ся! Помню, играю на сопрано- саксофоне и вижу, что у меня ка­кая-то деталь отваливается от инструмента и летит прямо в щели между досками сцены. Я продолжаю играть. В антракте полез за деталью, нашел ее, но не смог приделать, и второе от­деление проиграл на сломан­ном инструменте, буквально сражаясь с ним за каждый звук. Потом я этот саксофон целый день ремонтировал.

Но лучше всего, чтобы на сце­не во всем была гармония. Для этого надо уметь управлять сво­им настроением. Одни делают это при помощи выпивки, я же не пью перед концертом. Для меня лучшее вдохновение пе­ред концертом — это хороший звук на сцене. Это самое глав­ное!

Вы так давно на джазовой сцене. Что есть, по-вашему, сегодняшний джаз?

Давно бытует мнение, что джаз в чистом виде — это амери­канская музыка. Но это уже му­зей. И он меня не интересует. В моем понимании джаз обшир­нее, в него входят элементы, ко­торые, может быть, с точки зре­ния классического джазмена не имеют к джазу никакого отно­шения. Но не может быть сего­дня канонического определе­ния джаза. Джаз — это джинн, ко­торого американцы выпустили из бутылки, и он заполнил весь мир и стал жить своей собствен­ной жизнью. Причем не одной: он живет жизнью английского авангарда, европейского джаза, восточнославянского и т.д. В 1967 (45 лет назад!) на Таллинн­ском фестивале, когда Уиллиса Коновера спросили: "Существу­ет ли советский джаз?", он отве­тил: "Я считаю, что нет амери­канского джаза, а есть джаз Колтрейна, Колмана, Паркера. Джаз личностей". Это очень важно! Но некоторые даже за прошед­шие 45 лет этого так и не поня­ли. И считают, что вот это джаз, а это не джаз. Пусть считают...

Я думаю, что джаз сохранится в будущем только, если сегодня он воспримет этнику восточно­европейских и восточно-азиатских стран. И не просто воспри­мет, а будет создавать из нее но­вую музыку.

Будучи музыкантом и ком­позитором, какую музыку вы сами слушаете?

Я почти ничего не слушаю. У меня нет времени. Кассеты му­зыкантов, которых я приглашаю на фестиваль, я слушаю у себя в машине или живьем на фестива­ле. Мне нравится авторская ев­ропейская музыка, но агрессив­ный английский авангард, я счи­таю, уже изжил себя. Это должны быть яркие личности, импрови­заторы, играющие свою музыку. Таких я всегда рад видеть на сце­не своего фестиваля.

По такому же принципу вы выбираете партнеров для совместных проектов?

Да. Но бывает, что музыкант интересный, он отлично играет свою программу, мне хочется помузицировать с ним вместе, но на сцене оказывается, что никакого контакта между нами нет. Контакт на сцене в импро­визационной музыке — это ред­кий талант, которым обладают редкие единицы из тысяч джа­зовых музыкантов. Я за свою жизнь нашел всего пару таких партнеров: Пятрас Вишняускас, Витас Лабутис, Юрий Кузнецов и еще четыре-пять человек, с ко­торым играешь, а после концер­та, когда спрашивают, как долго вы репетировали, отвечаешь: "Всю жизнь!". Когда объясняешь людям, что вся эта музыка роди­лась прямо на сцене, не верят. Таких партнеров очень мало, но в последнее время я предпочи­таю играть пусть реже, но толь­ко с ними.

Анастасия КОСТЮКОВИЧ

N. В. Материал подготов­лен при содействии оргко­митета фестиваля "Vilnius Mama Jazz" и лично Юдиты Бартошевичене, Юраты Кучинскайте и Витаутаса Лабутиса

JAZZ-КВАДРАТ №2 /2002