Великие и малые заморочки: То, что дозволено Юпитеру…

А вот что наш регулярный «гость» Билл Кроу со своими джазовыми историями и анекдотами рассказывает о Дюке Эллингтоне и его оркестре. Дюк был неординарной личностью во всех своих проявлениях. О его музыке знают все, кто хоть мало-мальски интересуется джазом, но были у него ведь и другие «стороны», которым, как правило, в статьях уделяется гораздо меньше места. Особенно это касается «коллекции» его предрассудков и табу. Будучи чрезвычайно творческим человеком, Дюк и в этой области не знал себе равных. Количество и качество всяческих заморочек и правил, которым он сам себя подчинил, поражает. Вот наглядные примеры.

В его гримерке нельзя было насвистывать. Нельзя было грызть орехи или семечки. При нем нельзя было носить ничего желтого цвета, и сам он не носил желтое (и некоторые другие цвета). Дюк никогда не принимал в подарок обувь и не дарил сам – это для него являлось знаком, что получателю такого подарка намекают на его нежелательность. Не дай бог, у вас оторвалась пуговица прямо на концерте или в гримерке шефа – это была беда... увидеть оторванную пуговицу – очень плохая примета. А сам Дюк вообще в случае потери пуговицы уже никогда больше не одевал эту вещь – отдавал ее первому встречному. Немало попрошаек разжились эллингтоновской шикарной одеждой, которая всего лишь лишилась пуговицы на концерте.

Число 13 для него было строгим табу. Дошло до того, что когда оркестр расширялся, Эллингтон собирался нанимать тромбониста Лоуренса Брауна, и тот к несчастью оказался тринадцатым в составе. Дюк нанял его, но запретил выходить на сцену до тех пор, пока он не подберет четырнадцатого. Этим четырнадцатым только спустя шесть недель стал альт-саксофонист Отто Хардвик, и они смогли начать играть все вместе. Дюк очень долгое время избегал самолетов и предпочитал передвигаться с оркестром и сам на поездах. Только необходимость гастролей в Европу вынудила его сесть на самолет. Многие музыканты из его оркестра вспоминают, что Эллингтон в послевоенное время никогда не носил часов – ни наручных, ни карманных, и у него в комнатах их не было... тем не менее, он постоянно у всех интересовался, который сейчас час.

Все это было странно, но, в общем-то, безобидно. В повседневной жизни Эллингтон со своими музыкантами был скорее мягок и деликатен. Никогда не ругал никого за опоздания – просто начинал репетицию с теми, кто пришел вовремя. И он был чрезвычайно озабочен проблемами этики. Тут тоже доходило до курьезов. Дюк практически никогда не увольнял своих музыкантов. Во-первых, он умел их подбирать, и в этом редко возникала нужда, но порой приходилось, и он никогда не делал это напрямую. В таком случае он создавал музыканту неприятности чисто рабочего свойства. Например, нанимал другого, более сильного инструменталиста и поручал ему ту же самую партию... тот, кем он был недоволен, редко выдерживал долго. Один только Бен Вебстер, особенно слегка под градусом, не поддавался никаким увещеваниям и мог послать Дюка прямо во время концерта. Но Вебстеру прощалось многое.

Да, многие эллингтоновские музыканты были тоже оригинальными личностями – они, казалось, подбирались специально таким оригинальным бэндлидером. Вот, например, много лет у него играл на ударных Сонни Грир. Он отличался крайним дружелюбием, доходящим до абсурда. Рассказывает кларнетист Барни Бигард: «Нас устраивало в игре Сонни практически все. Но был один момент, который случался с ним постоянно. Вот мы все по очереди играем соло, барабанщик задает темп, все идет гладко... и вдруг в зал входит приятель Сонни. Неважно где это происходит – на репетиции или концерте, но Сонни прямо во время игры пытается делать руками эдакие приветственные движения – и, конечно же, сбивается с ритма. Мы все злимся, но не всерьез и недолго – на него просто невозможно сердиться. Он такой по натуре – общительный и дружелюбный до крайности».

А когда в оркестре появился великолепный тенор-саксофонист Пол Гонсалвес, известный своей склонностью к спиртному, Дюк, вообще-то не любивший пьяных музыкантов, стал его защищать. Гонсалвес порой даже падал со стула, заснув прямо посереди концерта. В таких случаях он сразу вскакивал и начинал солировать, всем своим видом показывая, что все в порядке и падение было случайностью. Один раз такое случилось прямо во время телевизионной трансляции, когда с бэндом пела Элла Фицджеральд. Пол вскочил, начал играть невпопад, в зале засмеялись, Элле даже пришлось подстраиваться под оркестр заново. Все думали, что Гонсалвеса наконец уволят, но Дюк замял скандал. Он так никогда и не уволил его. А играл Гонсалвес чудесно.

И в завершение курьезной Эллингтонианы история, которую рассказал Бак Клэйтон, встретившийся со всем оркестром Дюка в одном из ресторанов Лос-Анджелеса во время их гастролей в Калифорнии где-то в 30-х: «Я никогда не забуду это вечер в ресторане «Данбар». Большинство музыкантов Эллингтона и он сам сидели в ресторане, и вдруг джукбокс (автомат, который проигрывал пластинки) заиграл It Don’t Mean A Thing... и тут началось ТАКОЕ... Все они схватили кто вилку, кто ложку, кто свернутую газету и начали отбивать ритм прямо на столах, футлярах от инструментов и вообще на всем, что подвернулось под руку. Это было какое-то свинговое безумие – на несколько минут весь ресторан застыл и таращился на них. И я заметил еще одну странную вещь. Все музыканты Эллингтона – а их было 15 человек – сидели каждый за отдельным столиком, никто ни к кому не подсел. Не знаю, почему, даже гадать не стану, но все они сидели отдельно. Это было самое удивительное мое наблюдение из жизни музыкантов».

Подготовил
Евгений ДОЛГИХ

Jazz-Квадрат, №3/2008