Louis Armstrong - Как печатались мемуары Луи Армстронга

Джазовый мир отмечает юбилей Луи Армстронга. Большое видится на расстоянии, и столетие со дня рождения великого трубача позволяет оценить его огромный вклад в избранный им музыкальный жанр. Однако не все отечественные музыканты и любители джаза знают, что еще в середине шестидесятых годов ушедшего века у нас в стране печатались воспоминания гениального трубача и великого артиста. История появления мемуаров в журнале "Театр" была примечательной, продиктованной характерными штрихами времени. Постараюсь вспомнить, как это было, — написать мемуары о мемуарах.

Кончалось хрущевское десятилетие. Глоток свободы, который вдохнуло наше общество после смерти Сталина, принес многообразные плоды. Появились новые направления в искусстве, стало возможным читать переводную литературу. Возникла новая журналистика, порвавшая со стандартно-декларативным стилем предшествующих лет. Самым характерным журналом шестидесятых принято считать "Новый мир", возглавляемый тогда Александром Твардовским, но и другие издания искали свое лицо. Это относилось и к журналу "Театр". Его сотрудники и авторы стремились раздвинуть понятие жанра. В журнале печатались путевые заметки. Публиковались репортажи с футбольных состязаний — считалось, что в них есть своя драматургия. Печатались даже статьи о научных открытиях — уж это точно драматургия с обостренным конфликтом и яркими персонажами из статей по просьбе Александра Свободина была написана известным физиком-теоретиком Евгением Львовичем Фейнбергом. Одно время он был профессором Московского инженерно-физического института, где я имел удовольствие учиться и работать. Это позволило мне познакомиться с ученым и с его женой — великим искусствоведом Валентиной Джозефовной Конен.

Адаптация джаза шла в нашей стране какими-то волнами. В тридцатые годы И. Ильф и Е. Петров писали в одном из своих фельетонов, что джаз полюбили у нас "исторической первой любовью". А десятилетие спустя в "Крокодиле" появилось печально известное двустишие: "Сегодня он играет джаст, а завтра Родину продаст". В середине шестидесятых был гребень очередной волны. В редакцию популярного молодежного журнала "Ровесник", где я был музыкальным консультантом, приходили сотни писем с просьбой рассказать о Каунте Бейси, Чарли Паркере и особенно Луи Армстронге. Последнее обстоятельство было вызвано необычайной популярностью записи "Хелло, Долли!".

К концу шестидесятых ситуация изменилась. Молодежь в своих письмах просила написать о Томе Джонсе и Энгельберте Хампердинке, о рок-группах. В Москве прекратились фестивали джаза. Но в середине десятилетия о событиях в жизни Армстронга писала даже "Литературная газета" в рубрике "О них говорят". Кроме того, шла Третья негритянская революция, возглавляемая Мартином Лютером Кингом, которую в наших политических кругах восхваляли. И в ней джазовые музыканты принимали активное участие: выступали с речами, шествовали в маршах протеста, вносили денежные вклады в специальные фонды. Почетным председателем одного из них была Элла Фицджеральд.

В редакции журнала "Театр" очень любили джаз, считая его ярко театральным искусством. По этой причине на страницах издания появились написанные мною статьи о Д. Эллингтоне, Л. Армстронге, Э. Фицджеральд, М. Джексон.

Вообще "Театр" был в шестидесятые годы одним из самых интеллектуальных журналов. Но нужен ведь еще тираж. Как его повысить?

Тогда в массах пользовалась огромной популярность мемуарная литература, в частности, воспоминания Чарли Чаплина. И вот на одном из расширенных заседаний редакции и авторского актива было решено этим воспользоваться. Читателей старшего поколения предполагалось удивить мемуарами великой русской актрисы Алисы Георгиевны Коонен. А что предложить молодежи?

— У Армстронга случайно мемуаров нет? — спросила меня заведующая зарубежным отделом Евгения Израилевна Шамович, моя "крестная мама" в журналистике.

— Есть.

— Так что же ты молчишь? Это же решение проблемы! Срочно неси.

Помимо всех прочих "грехов перед жизнью" я сотрудничал тогда в издательстве "Советская энциклопедия". Это дало мне возможность пользоваться межбиблиотечным абонементом и читать дома книги о джазе из библиотеки имени Ленина. Получив книгу "Моя жизнь в Новом Орлеане", я показал ее Евгении Израилевне. Наскоро ее посмотрев, она нашла, что Армстронг замечательный бытописатель, о чем сообщила коллегам и руководству.

Технология издания материалов в толстых журналах в то время была сложной: гранки, верстки, сверка. От момента поступления рукописи до ее появления на страницах текущего номера проходило несколько месяцев, а то и полгода. Чтобы воспоминания Армстронга сыграли свою рекламно-пропагандистскую миссию, их нужно было перевести месяца за полтора. Один я с этой задачей справиться не мог и обратился за помощью к своему другу и соратнику по пропаганде "левого искусства" Леониду Борисовичу Переверзеву. Он с радостью согласился присоединиться к моему труду, тем более что он предлагал вскоре уйти в очередной отпуск. У него дома была фотокопия другой книги Армстронга — "Свингуйте эту музыку". Мы решили объединить оба издания и назвать их "Моя жизнь в музыке".

Дача, где летом я жил с семьей, находилась тогда в Малаховке. В нескольких стах метров, уже в Удельной, находился "летний коттедж" Валентины Джозефовны Конен. А через несколько остановок по той же Казанской железной дороге в летние месяцы жил Леонид Борисович Переверзев.

Малаховка — уникальный дачный район, известный еще с начала века. В нем какой-то свой темпоритм жизни, над которым время как будто не властно. Многие представители русской художественной интеллигенции провели здесь самые прелестные часы своей жизни. Некоторые улицы названы именами писателей — Толстого, Тургенева, Некрасова. А я жил на улице Чайковского. В этом уникальном поселке две основные достопримечательности. Одна — огромный пруд с лодочной станцией. В воскресные летние дни на его берегах собираются нетолько местные жители, но и обитатели других расположенных близко станций. Не знаю, как сейчас, но в шестидесятые к пруду нередко подъезжали грузовики, заполненные ящиками с пивом и бутербродами. Случалось, около них звучал лихой аккордеонно-гитарный джаз.

Мы с Леонидом Борисовичем работали лихорадочно. Переводили по главам, редактируя друг друга. Лето было жарким, и я, захватив книжку Армстронга, обычные и сленговые словари, нередко отправлялся на пляж, где и занимался литературной деятельностью. За этим занятием меня однажды застал Евгений Львович Фейнберг.

— Молодой человек, что вы здесь делаете? — спросил он. Я рассказал, вызвав удивление лауреата премии Мандельштама. Подошла Валентина Джозефовна и тоже поразилась.

— А что, Саша Свободин в "Театре" работает? — спросил Евгений Львович.

— Да. Он один из самых горячих приверженцев идеи этого перевода.

— Да у них там террористическая группа, — смеясь, заметила Валентина Джозефовна, — не хватает только Алексея Баташева и Юрия Верменича.

Благодатная атмосфера Малаховки плодотворно сказалась — мы успели закончить рукопись к сроку. Но жизнь не бывает одноплановой, а в то время она была еще и излишне заполитизированной. Политическое событие вызывало волны, расходящиеся во все стороны. Как-то одного пойманного американского шпиона перевозили из одного места заключения в другое. В пути он умер, и в результате были отменены в нашей стране гастроли оркестра Вуди Германа. И тем летом 1965 года тоже что-то произошло. На следующий день мне позвонила Евгения Израилевна и сказала, что печатать мемуары Армстронга нельзя — он все же американец.

Нашим огорчениям не было предела. Резюмируя, Леня сказал: "Ладно, осенью попробуем где-нибудь опубликовать отдельной книгой, а сейчас давай разъедемся по дачам — нужно догулять отпуск".

Через несколько дней, едва я открыл дверь, вернувшись с дачи, как раздался телефонный звонок.

— Наконец-то! Второй день звоню, — сказала Евгения Израилевна. — Ситуация изменилась. Мемуары решено опубликовать, но срочно нужно предисловие.

— Когда его нужно принести?

— Завтра.

Я позвонил по московскому телефону Переверзеву. Его не было. Мне ничего не оставалось, как за ночь написать предисловие самому. И тут возник деликатный момент. Мне хотелось, чтобы под предисловием стояли обе наши фамилии. А вдруг Леня с чем-то не согласится? И я поставил под написанным лишь свое имя, надеялся на понимание своего друга.

Мемуары были напечатаны в четырех номерах журнала — в десятом и двенадцатом за 1965 год и во втором и третьем следующего. Они, как и воспоминания Алисы Коонен, свою роль выполнили. Тираж издания увеличился, в редакцию пришли благодарные письма от читателей. Люди читали по утрам в поездах метро, что легко было определить по фотографиям. Мы с Леонидом Борисовичем выслушали уйму приятных звонков. И что интересно, друзья и знакомые, знавшие "кухню" нашей работы, не могли определить, какие главы переведены мною, а какие — Леонидом. Мы вообще в то бурное время мыслили удивительно одинаково, что приводило к неожиданным результатам. Случалось, в Центральном доме композиторов проходила дискуссия, скажем, на тему "Искусство и кибернетика". Ведущий просил высказаться Леонида Переверзева и слышал в ответ: "Я могу лишь присоединиться ко всему, сказанному Волынцевым". Через несколько дней проводилась дискуссия в Политехническом музее о творчестве бардов, и мне нечего было добавить к сказанному Переверзевым.

Арнольд ВОЛЫНЦЕВ