Солид-рекордз - Джаз в каталоге

Каждая звукоиздательская фирма напрямую отражает вкусы владельца. Кто-то любит "металл", кто-то гонит "Любэ" и Шуфутинского. Андрей Гаврилов (42 года, выпускник МГИМО, десять лет в ТАСС, пять в издательстве "Текст", известный филофонист и киноман) издает все, кроме попсы — рок ("Аквариум", "Крематорий"), авторскую песню (Высоцкий, Галич, Ким), классику (Бах, Равель, Моцарт в исполнении М.Юдиной), "ретро" (П.Лещенко), авангард (Губайдулина-Артемов-Суслин), джаз (см. ниже), старинные русские песнопения (Хор Валаамского монастыря)... Такой широты жанрового спектра нет сегодня ни у кого, за исключением, возможно, старушки "Мелодии".Итак, "Солид-рекордз" — фирма скорее нетипичная, гурманская. Теоретически она в нынешней ситуации должна была бы быстро разориться, однако точность замысла Гаврилова в верном выборе "ниши": он работает на небольшую, но уже достаточно стабилизированную группу покупателей, на бывший советский средний класс.

ГАЙВОРОНСКИЙ—ВОЛКОВ: "Путешествия Янки-Дудля"

Дуэт. А дуэт в джазе — форма сравнительно редкая. Потому что неудобная, угловатая: в джазовой "классике" дуэты встречаются нечасто. Однако в джазе современном сама музыка бывает странной, тут в ходу любые комбинации. Инструменты, как правило, редко "стыкуются", притираются один к другому. Скорее — угловато топорщатся. А потому дуэт в "новом джазе" — форма как раз достаточно популярная. Тут все топорщится особенно явно.

Труба Гайворонского и бас Волкова — вот такое "алогичное" сочетание. Труба — высокий регистр, контрабас — глубокие низы. "Высокий" и "Низкий". Две маски, два амплуа цирковых комиков начала века — Пата и Паташона. В этом контрасте — изначальная трагикомическая ситуация. У каждого — своя роль, свой круг выразительных возможностей. Гайворонский всегда играет с сурдиной, любит глиссандирующие "подъезды" к звуку, игру с полуприжатыми клапанами, всхлипывания и причмокивания, щелчки и подсвистывания. Получается полупение-полуречь, то торжественная, то невнятно-сбивчивая, род скороговорки... Вздохи, вскрики, бормотание, мольба... Владимир Волков играет и пиццикато, и смычком, а часто просто поглаживает свой гулко резонирующий контрабас, шлепает по нему рукой или стучит смычком, словно по барабану. При этом он еще и притопывает, насвистывает, напевает (все это входит у него в любимую дуэтом атмосферу "улицы", "народного праздника")...

О том, как все это выглядит, говорит сама музыка (привожу примеры как из нового диска, так и из прошлых работ дуэта). Вот забавная "История про дядю Васю". Все фразы разбиты ровно пополам — начинает каждую Волков (словами), а продолжает Гайворонский (на трубе)... Потрясающий образчик тембровой "мультипликации". Еще две веселые композиции — "Попутная песня" Глинки (контрабас Волкова старательно пыхтит, изображая паровоз) и "Блоха" Мусоргского. А в пьесе "Диалог" мелодия, например, долго не появляется, мы слышим лишь вздохи, стоны и восклицания или какие-то кусочки мотивов... Наконец, разрозненные фразы "находят" друг друга, обломки и обрывки сливаются в целое и в завершении композиции мы узнаем известную джазовую тему "Moanin'."

* * *

Гайворонский окончил в свое время Ленинградскую консерваторию как трубач, неофициально занимаясь, впрочем, еще и композицией (в классе профессора Ореста Евлахова). Потом, получив диплом, уехал в Сибирь, работал там в Кемеровском театре музыкальной комедии. В итоге, вообще разочаровался в музыке, как таковой. Решил даже сменить профессию. Поступил в медицинский институт, закончил его. Трубой занимался урывками, играя время от времени с местными джазменами. Как шутит сейчас — был тогда лучшим трубачом среди хирургов и лучшим хирургом среди трубачей...

В конце 70-х вернулся в Ленинград, стал интересоваться музыкой, много играть. В 1979-м познакомился с Волковым, семнадцатилетним музыкантом, который тогда не так уж много знал и умел. Гайворонский, однако, сразу же почувствовал родственную душу. А питерские любители авангарда отметили появление "тихого дуэта": у Гайворонского и Волкова был свой неповторимый звуковой "образ". Странный, стрекочущий тембр трубы дополнялся басом, то что-то напевающим, то гулко гудящим, как литавра, то взрывающимся фейерверком легких, шуршащих пассажей. Инструменты эти находились в постоянном диалоге-соревновании: беседовали, спорили, ссорились. Этот звуковой мир был весьма театрален, хотя весь "театр" заключался только в звуке, в интонации. Вот два "гоголевских чиновника", вот бабы-сплетницы, вот степенно беседующие купцы либо галдящие мужички. Все эти картинки ("офорты") выдают близкое родство авторов с русской литературой, живописью, театром... И, конечно, с музыкой тоже. Особенно ясны связи с Шостаковичем (опера "Нос") и Стравинским ("Петрушка", "История солдата", "Мавра"). С петербургско-ленинградской традицией.

Русское начало у Гайворонского и Волкова глубоко и сильно. Но "русское" — лишь часть их музыкального универсума... Их тянет ( а кого в русской музыке он не манил?) восток... Вот композиция под названием "Скампха-гита". Индия. Стилизация классической раги. Бесконечный, тягучий бас (контрабас со смычком) и труба с сурдиной ("ситар"). На этот неспешно звучащий фон накладываются стихи (фрагмент из древнего эпоса нараспев читает Волков):

...Беспечна страна моя...

В эту страну я зову и царя

И раба...

В конце 80-х появляется еще одна большая работа дуэта — "Путешествия Yankee Doodle" (сегодня ставшая сердцевиной нового компакт-диска). Сама идея родилась еще перед первыми гастролями ансамбля в США. Вообще-то — тема эта довольно затаскана и затерта, она звучит везде и всюду, то в заставках "Голоса Америки", то в компьютерных игрушках... Впрочем, в качестве вариантов Славой и Володей рассматривались "Во поле береза стояла", "Калинка"... Простодушный "Yankee Doodle" стал отправным пунктом для музыкального путешествия Гайворонского и Волкова по разным странам и стилям.

Экспозиция — в нормальном звучании — и... вперед!

Первая вариация — бассо остинато и некий смычковый инструмент типа украинской кобзы (разумеется, это бас Волкова). "Балканы"... Следующая вариация: пустая квинта в басу и труба-"ситар"... "Индия"... Третья: буддийские храмовые колокола (легкий удар ладонью по корпусу контрабаса и, одновременно, удар смычком по нему же...) Короткие, резкие музыкальные фразы, хриплые восклицания: "Хэй-йя!..". "Япония", разумеется... Театр "Но", музыка гагаку...

Затем:

Неторопливая баллада, свинг, блюзовые ноты: "Дельта Миссисипи"...

"Волыночное" звучание, аккуратные шаги контрабаса: "Скандинавия"...

Заунывная импровизация (пение под хлопки в ладоши): "Арабский восток"...

Это все первая, серьезная, можно сказать, часть сюиты. Продолжение — вторая часть, более легкомысленная: "Вариации для ног" — менуэт, канкан, вальс, танго, фокстрот, босса-нова, диско...

***

Вот такие два парня. Музыканты петербургской школы. Они, конечно, авангардисты, бесстрашные новаторы. Хотя авангардизм этот какой-то подозрительный: целью явно является не разрушение, а созидание: "...время собирать камни". Красота и гармония мира. Аполлоническое начало...

АЛЕКСАНДР ПИЩИКОВ: "Очень холодно"

Пищиков — один из опытнейших ветеранов отечественного джаза. Родился в ноябре 1945 года, молодые годы провел в Риге, городе, который всегда был по части новой музыки в Союзе "слегка впереди". Кларнет и саксофон освоил самостоятельно, причем в невероятно молодом возрасте, в 12 лет. А в 14 уже выступал в Тарту, как музыкант латышской группы Бруно Оя — Зиги Резевскиса. Потом долго играл в РЭО, два года в знаменитом тульском биг-бэнде Кролла, выступил в квартете Кролла на фестивале "Таллин-67" (том самом, с участием квартета Чарльза Ллойда...) Затем поиграл в оркестре "Мелодия", и, в последнее десятилетие, в "Вечернем Арбате" и "бэнде" Гараняна. Короче, всю жизнь провел в оркестрах, активно играя при этом в малых группах. Только записей этих комбо почти не сохранилось. Так что компакт, вышедший под Новый год в фирме "Солид-рекордз", почитай, первый сольный диск Пищикова за тридцать пять лет его работы.

Девять композиций, разнящихся по темпам (хотя преобладают все же темпы чуть выше среднего), но достаточно схожих по настроениям и краскам, причем в восьми номерах Пищиков играет на сопрано, чтобы в последнем, девятом, вдруг показать, что он еще хорошо владеет флейтой и тенором.

Большинство представленных в компакте пьес — созерцательная лирика, только какая-то зябкая, неуютная, действительно — холодная.

Почему сопрано? Моду на этот инструмент создал еще в начале 60-х сам великий Джон Колтрейн, кумир и Бог Пищикова. Сопрано давало новые, ориентальные ("арабские, индийские") краски, позволяло уйти от характерно джазового, плотного и сочного звучания тенора, а главное — придавало целому некий отрешенно-надчеловеческий и даже мистический характер. Колтрейн с сопрано выглядел, как мудрый восточный гуру, открывающий истину ученикам...

Пищикову, этому верному продолжателю дела Колтрейна, мистическое начало, однако, вполне чуждо. А вот узорчатость, праздни-чность, фольклорная ритуальность — близки. Звук Александра на сопрано узкий, резкий, "гобойный", сдавленно-горловой, иногда срывающийся даже в жесткие, визгливые фиоритуры. Пищиков являет собой образ народного музыканта, плетущего на своей свирели экзотические звуковые кружева.

Итак, Колтрейн, как точка отсчета. Или шире — эпоха 60-х, время становления Пищикова как музыканта. Сейчас джаз давно уже другой, но для Александра 60-е живы, интересны, реальны. Композиция "Достоинство", с обыгрыванием гармоний, удаленных на тон одна от другой — прием, заимствованный от Майлса Дэвиса ("Ну и что?", "Верстовые столбы")... Атональный импрессионизм "Челнока на Мертвом море" — угловатая, "геометрическая" пьеса в манере Эрика Долфи... Надо сказать, что партия сопрано всюду предельно виртуозна — это постоянное чередование звуковых росчерков, вспышек, музыкальных гирлянд, фейерверков. Такое ощущение, что играть неторопливо, вслушиваясь в каждый звук Пищикову просто неинтересно. А вот организовать бурлящий звуковой поток с водопадами, водоворотами и музыкальными омутами — чистое удовольствие.

Итог: холодноватая виртуозная ладовая музыка, представляющая мастера, верного заветам молодости. Главное действующее лицо, естественно, сам Александр, остальные музыканты откровенно работают "на лидера". К недостаткам пластинки отнесу ее монотонию — почти все номера эмоциональные близкие родственники, пьесы попросту похожи.

ВЛАДИМИР ЧЕКАСИН: "Болеро-2"

Чекасин записал свой проект в 1992 году. Вместе с ним играют три музыканта — саксофонист Витас Лабутис, ударник Владимир Тарасов и клавишник из Одессы Юрий Кузнецов. Подзаголовок диска: "провинциальная мелодрама с эмоциональным пережитком". В квартете — два музыканта из знаменитого в 70-80-х годах трио Вячеслава Ганелина. А еще двое — люди из ближайшего ганелинского окружения. Музыка "Болеро" пронизана наработанными в трио приемами... То есть, иными словами: группа Ганелина без Ганелина, или Лидер уехал, но дело его живет!

Конечно, не все так уж просто. В свое время функции в ганелинском ансамбле распределялись следующим образом: основные музыкальные идеи — Ганелин; гипер-экспрессия, звуковая фантастика — Чекасин (его протагонист); посредник-координатор — Тарасов. Ганелин воплощал композиторское мастерство, невозмутимость, тяготение к вечным истинам, Чекасин — виртуозный мультиинструментализм, театрализацию (четыре основные "маски": фри-джазовая пассажистика не без оглядки на Орнетта Коулмэна, "симфонические волны", сверх-экспрессия, переходящая порой в патологию и, наконец, сатира, гротеск, балаганное ерничество). Отсюда сценические имиджи — космический пришелец, бродяга, бомж, Петрушка, русский удалец, пляшущий вприсядку, Ленин в кепочке.

В "Болеро" произошло некоторое перераспределение функций.

Кузнецов в определенном смысле "играет роль" Ганелина. Но он человек совсем другого характера, он не может рождать, как Ганелин, симфонизированно-космические образы, это человек легкого, романтического склада (отсюда, возможно, "провинциальность", китчевый характер проекта). Роль же демиурга-творца берет на себя Чекасин, хотя ему приходится раздвоиться — Лабутис это как бы Чекасин-2.

Итак — музыкальный театр. Начинает все пространная фортепианная баллада (Кузнецов). Ее тишину нарушают жесткие "биг-бэндовые" тутти (Чекасин на синтезаторе). Псевдо-свинг, пародийный "американский" джаз... И снова сюрреалистский "театр" — сквозь застывший, "висячий" аккорд — слышны сентиментальные наигрыши Кузнецова... Приличная таперская музыка из голливудского фильма средней руки. Потом: дуэт саксофонистов... Блюз-буги рояля... Туповатый марш, выбиваемый барабанщиком... Истаивание... Соло флейты...

Не буду пересказывать "события" — лучше послушайте запись...

Интересно. Ловко. Неровно.

И при этом странное ощущение — законченности, завершенности стиля старого ГТЧ, из которого сегодня уже трудно что-либо еще выжать.

Аркадий ПЕТРОВ

1997