Юрий Кузнецов и Сергей Терентьев - Талант как мера веса

26 декабря 2006 года на сцене одесской филармо­нии звучали два рояля. Ста­раниями «Клуба Высокой Музыки» в этот вечер «сеанс одновременной игры» дали два легендарных одесских пианиста-импровизатора: Сергей Терентьев и Юрий Кузнецов.

Как и практически на всех концертах «Клуба Высо­кой Музыки» - аншлаг! Три звонка и все усаживаются по местам. В шубах, не сни­мая: в зале очень холодно. Странно видеть публику на концерте «во всеоружии» одежды - не очень прият­но! Зато концерт начинает­ся почти вовремя - приятно необычайно!

На совершенно белую сцену с черным роялем выходит «завклуб» Юрий Кузнецов и смело берет на себя роль конферансье на время первого отделения концерта. Он признается, что всякий раз волнуется, когда судьба преподносит ему такой редкий пода­рок как выступление в од­ном концерте с Сергеем Терентьевым, личностью в одесской музыкальной среде легендарной. Юрий вспоминает, что когда он еще «только узнал, что есть такой «джаз», Терентьев «выдавал» его уже почти 10 лет».

«Я еще жил на Дерибасовской, 12, - вспоминает Куз­нецов, - а Терентьев - на Дерибасовской, 10. Моя мама пригласила Сергея, чтобы он дал мне урок Он при­шел, ничего мне не сказал, и просто начал играть на моем стареньком пианино. Потом спросил меня: «Ты что-нибудь понял?». Я ниче­го не понял. Но был в таком восторге! Этот маленький эпизод я считаю одним из главных в своей судьбе. Нас с Сергеем Терентье­вым объединяет еще и тот факт творческой биогра­фии, что мы оба с ним «вну­ки» легендарного Нейгауза: и мой педагог, и учитель Те­рентьева, Людмила Наумов­на Гинзбург, - они были его учениками».

Итак, в первом отделении концерта Сергей Терентьев остается на сцене один на один с роялем. Играет классику. Своих любимых Листа, Рахманинова, Шо­пена. Предваряя эту музыку своими словами, Юрий Куз­нецов также признался, что и тут их музыкальные вку­сы совпали: «Если бы меня попросили: назови тройку самых любимых классиков, я назвал бы эти же имена!»

Сергей Терентьев. Он ред­ко выступает теперь. Хотя, кажется, последнее его вы­ступление было не так дав­но - тут же в Филармонии в мае, когда он праздновал свое 60-летие и 40-летие творческой деятельности. Но это исключение из пра­вила - как его лучшее дока­зательство. Ведет Терентьев жизнь почти отшельника, в «джазовую тусовку» не вхо­дит, все чаще играет клас­сику. У него в арсенале есть даже программа «От класси­ки - к джазу», но сам он этот переход делает все реже и реже. Склонность к созер­цательности и философс­твованию, свойственная Терентьеву-человеку, ныне охотнее находит созвучное себе в классических произ­ведениях, нежели в джазо­вых экспериментах.

«...Нельзя, конечно, разделять музыку на высокую и невысокую. Есть уровень исполни­тельства - высокий и низкий. Есть мастер, а есть подмастерье. Я очень рад, что джаз во­шел сейчас в элиту му­зыки, где он и должен был быть. А ведь были времена, когда нас ни­куда не подпускали. Терентьев был одним из тех, благодаря кому Одесса стала столицей джаза еще в те годы, когда джаз преследо­вался...» (Из интервью Юрия Кузнецова.)


На белой сцене с черным роялем появляется Музы­кант. Он сухонький, акку­ратно причесан, с двумя парами очков - одна спе­циально для игры: он доста­ет ее из кармана пиджака, протирает, затем потирает озябшие руки (не может му­зыкант позволить себе рос­кошь доступную публике - выйти на сцену холодного зала в шубе!), долго усажи­вается, потом еще смотрит в зал прищурившись, что- то бормочет... А в это время в зале ТИШИНА! Я слышу, как стучит сердце сидяще­го рядом человека! Тут же мне вспоминается титул знаменитейшего альбома Чика Кориа и Гарри Берто­на «Хрустальная тишина». Ловлю себя на мысли, что слышу именно ее: звенящую хрустальную абсолютную тишину... Все замерли, слов­но Терентьев не музыкант, а волшебник, и словно все ждали его много сотен лет, и вот остались считанные мгновения до чуда... И вот оно свершилось под первые аккорды «Годов странствий» Ференца Листа...
После краткого перерыва - второе отделение концер­та. Теперь уже на сцене два рояля и два музыканта. К Терентьеву присоединяет­ся Юрий Кузнецов, скром­но усаживаясь за старый филармонический рояль. Музыкальный разговор предваряет небольшая сце­на кривляния: Кузнецов и Терентьев точно попадают в образы персонажей коме­дии дель-арте. Первый бе­рет на себя роль Арлекино, второй становится Пьеро. Кузнецов не столько ради смеха копирует все движе­ния (приготовления) Те­рентьева: это такая особая прелюдия. Когда музыкан­ты играют на двух роялях - в этом есть некий эффект зеркала. Своей игрой на пу­блику' Кузнецов это только подчеркивает.

Второе отделение - это импровизация. Так лучше сказать, нежели «джаз». По­тому что даже джаз в руках Терентьева звучит так изы­сканно и филигранно, будто классические увертюры - он играет, словно вышивает тонкое кружево. В жизни яр­кий и громкий Кузнецов, на сцене становится лириком: им вдвоем не нужно искать темы для бесед. Они едино­мышленники на сцене. «То, что мы сейчас вам сыграем, мы репетировали вчера по телефону, - предваряет му­зыку словами Юрий. - Это в 70-80-х годах на концер­тах, постоянно нужно было заполнять какие-то рапор­тички: «Что вы позволите себе сыграть? Как вы пове­дете себя на сцене?»...»

«...В консерватории и в школе мое увлечение подбиранием музыки на слух считалось ху­лиганством. Разве что статью не паяли! И где бы инструмент ни ло­мался, значит, Кузне­цов своим джазом сло­мал! Джаз играют, как и классику, как Шопе­на. Современную клас­сическую музыку не­обходимо играть даже более жестко, чем джаз! Но почему-то от слова «джаз» у всех першило в горле, и если инстру­мент ломался, то толь­ко от джаза! Так было, когда в Москву приехал Оскар Питерсон, и ему сказали: «Мы хороший рояль даем только ве­ликим музыкантам». И до сих пор это убежде­ние сидит в подсозна­нии «старой гвардии»: если музыкант играет джаз, значит, хороший инструмент ему не сто­ит давать - он его разо­бьет. Пару лет назад эта история повторилась, когда в одесской фи­лармонии появился но­вый рояль, и я посчитал совершенно естествен­ным играть на нем. Я написал на афише сво­его концерта: «Впервые на новом рояле!». Под­нялась такая паника, таким «совком» вдруг потянуло! «Что он себе позволяет! Это новый рояль - на нем толь­ко Шопена играть!»... Нет роялей для Шопе­на, Шостаковича или Баха. Есть рояли для му­зыки!». (Из интервью Юрия Кузнецова.)


То, что два человека, совер­шенно разных по темпера­менту и жизненной истории переживаний, вдруг начина­ют звучать в унисон - разве это не чудо! Публика снова заворожено притихла: Куз­нецов произносит первую фразу - Терентьев тут же с полуслова понимает его, вто­рит, дополняет. Живая имп­ровизация в дуэте - это всег­да беседа по душам. Только не словами, а нотами. Их всего семь. Не нужно многословия. В этом и есть чудо музыки.

«..Я живу как в 19 веке, как Шопен: сы­грал, встал и ушел. Но от Шопена остались хотя бы ноты... Я не композитор, и никогда им не был. В том смыс­ле, что нот я не пишу: сразу играю звуки. Я импровизирую, играю свою музыку, и так по­лучилось, что люди на­звали меня компози­тором. Для меня же вся моя биография - это быстротечная музыка: вот она прозвучала, - и ее больше нет. И ни­когда не будет. Такова судьба импровизации, которая, еще не успев родиться, уже умерла. И остается где-то в вос­поминаниях людей. Живыми материально остаются только за­писанные импрови­зации. На концертах я практически из воз­духа, с неба беру звуки, которые складываются вместе, нанизываются друг на друга, и получа­ется либо весело, либо печально, либо страш­но, либо смешно... Ино­гда получаются звуки, которыми я горжусь. Я горжусь тем, что еще никто не сказал мне, что услышал в моей му­зыке хотя бы фрагмен­тарный плагиат. Хотя, казалось бы, все это комбинации из семи нот...» (Из интервью Юрия Кузнецова.)

‘N.B. Из интервью Сергея Терентьева: «Что такое та­лант? Да это же мера веса!»

Настасья КОСТЮКОВИЧ

на фото - Юрий Кузнецов
JAZZ-КВАДРАТ № 2 / 2007